ГалереяАртклубАлександр Дьяков (daudlaiba)Блог ➝ Заметки на полях прочитанного (Клейн Л.С., «Время кентавров»)rnrnГалопом по Европам...

Александр Дьяков (daudlaiba)

(Батайск)
Регистрация:
16/03/2014

Заметки на полях прочитанного (Клейн Л.С., «Время кентавров»)Галопом по Европам...


Заметки на полях прочитанного (Клейн Л.С., «Время кентавров»)

 

Галопом по Европам

 

1

 

Современной школьное обучение грамоте в роде бы раз и на­всегда ставит точку в живом языковом процессе. До наступ­ле­ния же эры всеобщей школьной грамотности возрас­тание из­менчивости языка прямо пропорционально росту ин­формаци­онной проницаемости. Чем большее количество лю­дей «ковер­кает» язык, тем больше он потенциально подвер­жен измене­ниям. Чем дальше вглубь времени тем, чем ниже плотность на­селения, меньше абсолютные раз­меры производ­ственных кол­лективов, социоров, тем ниже ско­рость измене­ния языка. Балтские языки считаются наиболее архаичными из сохра­нившихся индоевропейских языков. С другой стороны, позже всех прочих индоевропейцев на конти­ненте балты обза­велись формой цивилизованного общежития. Очевидно, одно обу­славливает другое. Увеличение числа вступающих в ком­муни­ка­цию увеличивает возможности языковых контактов. Это яв­ле­ние, сила противоположна силе языковой унификации, пол­но­стью подавляющей свою противоположность только с рас­про­странением письменности, т.е. фиксированных норм «пра­вильной» речи и главное – их всенародностью и строго­стью соблюдения. (Древнерусские литературные памятники, не­смотря на мощное нивелирующее воздействие церковносла­вянской или киевской книжно-литературной нормы, узна­ваемы по отраженным в них особенностям восточнославянских диалектов, на почве которых они создавались, что особенно может быть заметно из частной переписки рядовых членов общества.)

В дописьменную, доисторическую эпоху языки постоянно подвержены тенденции расплывания, диффузии, расхожде­ния, сопровождающейся замедлением языковых трансформа­ций (в малочисленной среде). Фактически каждый первобыт­ный человеческий коллектив в некоторой степени замкнутый в дополи­тийные времена будет об­ладать своим собственным языком с тенденцией при отсутствии стабильных контактов к уг­лубле­нию расхождений с соседями. При господстве присваи­вающей эконо­мики и отсутствии культурных «возбудителей» социоры будут проявлять склонность к самодостаточности, но эти расхождения, столь рази­тельно демонстрируемые языками ко­ренных народов Аме­рики или Новой Гвинеи, насчитывают дол­гие тысячелетия изоли­ро­ванного проживания. Сравни­тельно тер­риториально круп­ные языковые группы и семьи в доисто­риче­скую эпоху форми­рова­лись в результате демогра­фических всплесков, как следствий технологических проры­вов, частных и глобальных (в эпоху мезолита – это микроли­тоидная индуст­рия, особенно всеобъ­емлющ в этом смысле не­олит, затем эне­олит-бронза и наш же­лезный век), когда не­кая достигнутая величина плотности на­селения оказывала унифи­цирующее действие на каких-то уча­стках полотна-кольчуги языковой не­прерывности, заметно увеличивала перехлесты звеньев по мере роста их размера, до полного наслоения, сращивания и поглощения соседей. Во взаимодействие всту­пало все большее ко­личество изолятов, иногда изначально и значительно удален­ных друг от друга, скорость языковых про­цессов воз­растала, происходили лин­гвистические сдвиги, формировались поля изоглосс. Обычно это происходило при доминировании какого-либо «удачли­вого» языка, звена коль­чуги, столь удач­ливого, что прослежи­ва­ется возможность про­следить родство, ветви его производ­ных, формирующихся в результате демо­графических выбросов за пределы прародины языка. Рисунок и скорость диффузии определялся особенно­стями хозяйствен­ного уклада пересе­ленцев. Если для культур так называемого дунайского круга, практиковавших земледе­лие и подсобное придомное скотовод­ство, было характерно сравнительно мед­лен­ное равномерное расплывание террито­рии обитания по мере прироста населе­ния и поиска целины, население мегали­тического культурного круга с эпицентром диффузии в Маг­рибе и Южной части Испа­нии с преобладанием на раннем этапе ското­водческой направ­ленности хозяйствен­ного быта было спо­собно перемещаться по географической карте более скачкооб­разно, в том числе во многом благодаря более актив­ному при­менению вод­ного транспорта. Со време­нем, если эко­логия и про­странство погло­щали производствен­ные потенции «удачни­ков», скорость язы­ковых изменений вновь падала, восстанав­ливалась статус-кво язы­ковой непре­рывности (си­туация арха­ичных балтских язы­ков). Ветви же языковых де­рев, которые про­должали активное, перманентное взаимодействие с дру­гими языками, перемеща­ясь в простран­стве (обрастали «привоями»), за сравнительно ко­роткое время были способны значительно оторваться от ис­ходной формы, что при незнании исторических обстоятельств их бы­тия могло бы соз­давать впечатление продолжительной обо­собленной от брат­ских языков жизни. Т.е. рисунок струк­туры восстанавли­вае­мых сегодня языковых деревьев обуслав­ливается не только величинами изолированной диффузии, но ослож­нен особенно­стями взаимодейст­вия ветвей между собой и вет­вями других дерев. Ярчайшие примеры – языки на географи­ческой пери­ферии ин­доевропей­ского ареала – азиатские или английский, иногда почти не проявляющие себя как языки ин­доевропей­ского структурного (флективного) строя, т.е. под­верженные про­цессу пиджиназии, «отбрасывания» грамма­тики, приспо­собле­ния фонетитки. Фактически это индоевропей­ские языки, вос­принятые субстратным, не индоев­ропейским насе­лением (в си­туации с английским – кельтским населением и француз­ским суперстратом). Даже по меркам человеческой истории такого рода сдвиги могут происходить «мгновенно». На мате­риале лексики скорость транс­формации (утраты лекси­ческого фонда) в анг­лийском восьми­кратно превосходит тот же про­цесс в ис­ландском. Все это говорит о боль­шой гипо­тетично­сти наших интерпретаций накопленного на сегодня объема фактов евро­пейской доистории касательно ин­доевро­пейской про­блемы. Показательна в этом смысле си­туа­ция с то­харским. На­ходясь далеко на востоке индоевропей­ской ойку­мены, он бес­спорно относится к западной, европей­ской (кельтский, ита­лийский, венетский, германский, славян­ский, балтский) в ши­роком смысле ветви индо­европейских языков, но время его исторической мигра­ции, пере­мещения на противоположный географический по­люс ареала наверно не освещено в пись­менности и может быть не адекватно методам лингвистики, что при нынешней глу­бине знаний от­крывает широкий хронологи­ческий и географи­ческий простор для ар­хеолого-исторических спекуляций на эту тему. Существенная таксономическая зна­чимость тохарского, уступающая только анатолийскому, могла быть несколько «на­кручена», вследст­вие изоляции не только от других кентумни­ков, но и по отно­шению ко всей индоевро­пейской семье на краю ойкумены в Таримском бассейне. (Клас­сическая архео­логия вообще вряд ли спо­собна са­мо­стоя­тельно найти ответы на интере­сующие нас во­просы. Слишком обширны белые пятна на карте матери­альных остат­ков не поддающиеся иссле­дованию архео­логиче­скими мето­дами 19 – первой половины 20-го веков. На­пример, не ясно, куда «де­лись» и как выгля­дели, и имелись ли вообще погре­бальные памятники триполь­ского населения, проживав­шего и размно­жавшегося на доста­точно известном простран­стве на протяже­нии более 2-ух ты­сяч лет.) Анатолий­ские языки обычно харак­теризуется то как самые обособлен­ные, то во­обще рав­нознач­ные таксономиче­ски праиндоевро­пейскому, но не вы­звана ли такая их отчуж­денность результа­том воздей­ст­вия субстрата Передней Азии, Юга Бал­кан и не обязательно сравнительно очень древним. Анато­лийцы раньше других из­вестных науке индоевропейцев, по-видимому, продви­ну­лись на юг, в конце концов в Малу Азию, в генетически чужеродное окру­жение, воспринимая иногда даже ви­димо в том числе вследствие уз­коген­дерных по составу участ­ников миграций имена своих предше­ственников, например, хаттов (> хетты, хай?). Уже за ними на юг по­следовали греки и индоарии, фригийцы и ар­мяне. Степени пид­жиназии (хетский утратил рода, двойст­вен­ное число, большую часть глагольных форм) свойственные боль­шинству азиатских индоевропейских языков, а также гер­манскому в Европе не оставляет возможно­сти искать отпра­вную точку индоевро­пей­ской диффузии на их современной территории прожива­ния. Армянский - также дос­та­точно изоли­рованный индоевро­пей­ский, но его появление в Азии датиру­ется в русле движе­ния «народов моря», приблизи­тельно через тысячу—восемьсот лет после ана­то­лийцев. По­ступательное, на протяжении всей поздней бронзы давление с востока, из недр формирова­ния срубной, и встреч­ное с за­пада, со стороны культуры кур­ган­ных погребе­ний, а затем продвижения носи­телей культуры по­лей погребальных урн вы­талкивало ка­кие-то группы индоев­ропейцев из Европы через Балканы в Среди­земноморье и Азию. Субстратное воз­действие на армян­ский особенно про­явило себя в фонологии. Бессмыс­ленно ис­кать армянский в том виде, каком он известен с древ­нейших этапов вне преде­лов Армянского нагорья. Его исход­ная форма до по­явления на востоке Малой Азии была ближе к праиндо­евро­пейскому. Со­хранению некоторых сторон архаики в индоарий­ском и грече­ском (в каждом по своему) способство­вало срав­нительно изо­лированное сущест­вование (на полу­островах, островах, в джунглях), отсутствие плотного высоко­развитого субстрата подобного переднеазиат­скому (де­града­ция Хараппы на Индо­стане, не преодоленный порог государственности в эл­ладской культуре), общение со своими же (пе­ласги-пелесты-пела­сты – анато­лийцы).

Результатом всех этих соображений может быть вывод о том, что хронология глоттоанализа может быть слишком меха­нистичной, отражающей лишь в общем виде взаимоотношение сохранившихся языков семьи, её сложившуюся структуру, по­сле всех скрещиваний и перекрещиваний внутри семьи и с другими семьями, без возможности сколько-нибудь точного учета времени их реального, физического размежевания, ка­ковое, например, могло быть и относительно более скоротеч­ным, и более одноактовым явлением, если не для всех, то для большинства будущих групп, паче в сравнении с предлагае­мыми иногда хронологиями распада, постепенного отпочкова­ния языков растянутого на долгие тысячелетия. Превращение путешествующего праиндоевропейского в хетский в условиях бесписьменности могло произойти быстрее, чем трансформа­ция языка англосаксов в современный английский, а основные изменения последнего произошли в первой половине срока его существования. По-видимому, яркой демонстрацией таких механизмов служит глоттохронологический рисунок древа сла­вянской группы языков, где болгаро-македонский язык оказы­вается с исторической точки зрения неоправданно изолиро­ванным и выглядит таким образом даже гео-историческим на­следником анатолийских. Пожалуй, оправданием сравнитель­ной независимости анатолийских служит очевидная глубина их глоттохронологии, отодвигающая их от тохарского на 860 лет, на 1320 от кельтского (географически самого западного, за чем можно прогнозировать некоторую неадекватность глотто­хронологии и для него) и на 1650 лет от пучка быстрого раз­межевания остальных индоевропейских, укладывающегося в отрезок 3020-2500 лет до н.э. Следует полагать все эти даты весьма условными, иногда значительно отстоящими от реаль­ных исторических, физических расселений, но важны те соот­ношения которые они демонстрируют и их причины.

Большое значение в индоевропейской проблематике может иметь определение природы деления индоевропейцев по ли­нии сатемности-кентумности. Понимание сатемности, как эпо­хального проявления скороговорения в ареале сплошного проживания индоевропейцев, противопоставляемой кентумно­сти, как реминисценции архаизирующего, нарочито правиль­ного произношения в адстратно-суперстратных условиях су­ществования индоевропейских ветвей по за­падной и южной границе ареала, задает определенное направление поиска праиндоевропейского эпицентра. Характерно, что историче­ские кентум­ники известны кажется только на западе индоев­ропей­ской ой­кумены (при возможном наличии каких-то следов кентумников например в Циркумпон­тийской области, северном Причерноморье) – италики и греки в Средиземноморье – яв­ные  переселенцы из уже существую­щей кентум­ной части. Ви­димо кентумность - специфическая форма адап­тации индоев­ропейцев на ранней стадии расшире­ния их ойку­мены в запад­ном направлении, вглубь культурно и демогра­фически плот­ной Европы или даже навстречу не менее (или более изна­чально) сильному культурно-генетическому потоку с запада, разносящему мегалитические традиции (пре­жде всего вдоль евро­пейских побережий) со стороны Испании или другому по­току - потоку земледельческих традиций из Пе­редней Азии (его вклад в продвижение североафриканского генофонда в Европу оказался даже более весомым, чем у ме­галитического). Если конечно не считать тот или другой поток собственно свя­зан­ный с праиндоевропейцами. Кроме того, в про­исхождении кентумности можно подозревать влияние на ин­доевропейские согласные специфического западноевропей­ского субстрата. Менее культурно и демографически плотное пространство Вос­точной Европы, кроме, наверное, её причер­номорско-северо­кавказской окраины, очевидно, дейст­вовало на праиндоевро­пейский более «расслабляюще». (О «расслаб­ляющем» воздей­ствии автохтонности и изоляции наглядно свидетель­ствует, к примеру, палеоевропейская антропология и 14 паде­жей фин­ского языка.) Пространственный «вакуум» Се­верной Евразии и в дальнейшем раздувал ареалы более вос­точных, уже сформи­ровавшихся сатемных индоевропейских групп. А вот изна­чальная география кентумности – дреанейших досто­верно из­вестных германцев-ясторфцев и кельтов-ла­тенцев – позволяет искать праиндоевропейский очаг где-то сравнительно непода­леку от них.

Сколь бы ни глубоко во времени прослеживались прооб­разы отдельных культурных черт известных индоевропейских культур железного века, древнейшей культу­рой, к которой можно ретроспек­тивно достоверно проследить происхождение культур индоев­ропейцев железного века на Верхнем-Среднем Дунае, является культура курганных погребений. При этом, она отме­чена нарочито вос­точным, восточноевропейским, степно­образ­ным колоритом – чего стоят одни сферические курганы. Можно также по­пробовать увязать её истоки с обрат­ным ходом маят­ника пе­ре­движения шнуровиков, пресытив­шихся в Восточной и Северной Европе местных генов, а перед тем и периодом унетицкого равнове­сия, уступивших свои по­зиции в Централь­ной Европе на пути расселений носителей культуры колоко­видных кубков. В это время (шнуровое и по­стшнуровое), ка­жется, весь индо­евро­пейский ареал отмечен ссылками к ан­тропологии мезо­лита-не­олита Звейниеки (напри­мер Синташта). Многообещающе выгля­дит родство но­сителей культуры кур­ганных погребений с по­пуляциями куль­тур висло-неманской и ладьевидных топоров Эстонии, объеди­не­ние их с кластером неолитической Северной Европы (ямочно-гребенчатой кера­мики, днепро-донецкой и неолита Швеции). Красноречива ан­тропологическая преемст­вен­ность унетицкой культуры к гори­зонту «взрыва» шнуровых культур, а также родство их всех с культурой линейно-ленточ­ной кера­мики, рёссенской (дочер­ней к КЛЛК и европейскому палеосуб­страту) и популяциями неолита Швеции (на основе ямочно-гребенчатого). С другой стороны, вырази­тельно резкое мор­фологическое противопос­тавление по­пуля­ций шнуровых и ко­локовидных культур. При этом, кластер За­падной Европы хоть и разделяется на запад­ный и центрально-северо­европей­ский (культура воронковид­ных куб­ков) все же выгля­дит более го­могенным и равномерно пере­мешанным по срав­нению с цен­трально-восточноевропей­ским, на полюсах кото­рого распола­гаются популяции цен­тральноев­ропейских шну­ровых культур (обладающих заметной примесью качества кластера Западной Европы) и днепро-донецкого и ямочно-гребенчатого не­олита с другой стороны.

На шнуровом горизонте («взрыве») культуртрегерская ини­циатива в Европе принадлежит метисным, переходным, цен­тральноевропейским антропологическим группам – к ним при­надлежат и фатьяновцы, и балановцы, и носители культуры многоваликовой керамики на востоке Европы. За исключением активной роли горизонтов Баден-Эзеро-Чернавода в Подуна­вье все прочие индоевропейские культуры железного века (кроме юго-восточных степных) допустимо возводить через унетицкую, мержановицкую и КМК к шнуровым культурам. Формирование этих горизонтов остается в области досель не­разрешенных предпо­ложе­ний. Но уже для этого времени или несколько ранее можно просле­дить процессы вероятной ин­корпорации праин­доевро­пейских и неиндоевропейских общ­ностей. Популяция меклен­бургской группы воронковидных кубков обнаруживает как-будто близость к ямно-катакомбному населению Нижнего По­днепровья, населению чаохольской культуры в Туве, а че­рез них историческим скифам и их со­временникам-сородичам там же в Туве (Аймырлыг). Глубоко метисная, тяготеющая больше антропо­логически к западноев­ропейским показателям куль­тура во­ронковидных кубков неко­гда приняла, как воз­можно свидетельствует родословная исто­рических индоевро­пейских скифо-алан, оп­ределенное участие в формировании историче­ских индоевропейцев. (Тут надо все же иметь в виду неполноту наших знаний о палеоантропологи­ческой геогра­фии.) Хотя те или иные концепции происхож­де­ния индоевро­пейцев по раз­ному оценивают вклад воронко­видников в это явление: то как ассимилируемых, то как асси­милирующих. Гипотетическое индоевропейство воронковидни­ков (ли­нии Винча-Лендьел-КВК?) ставит трудные задачи вы­явления пу­тей ин­доев­ропеизации при их «непосредствен­ном» участии или род­ст­венных к ним групп обширного куль­турного про­странства ев­разийских степей (вдоль Причерноморья в позд­нем энеолите, ранней бронзе, до Но­восвободного?), при том что ям­ная культура по большей части или отдельные куль­туры ямной культурно-ис­торической общности и её подсти­лающие энеоли­тические обыкновенно и вполне справедливо считаются ав­то­хтонными. Тут придется посето­вать и на зача­точ­ное состоя­ние отечественной отрасли палеоге­ногеографии. Выразитель­ная близость морфо­логии алакульцев показателям синхронных центрально-запад­ноев­ропейских по­пуляций (и в меньшей сте­пени срубников, обла­дающих воз­можно ещё и за­кавказ­ским векто­ром соотношений) удачно коррели­рует с кон­цен­трацией сего­дня в горном Ураль­ском бассейне и Поволжье гаплогруппы R1b. Но не яв­ляется ли данная гапло­группа здесь столь же или ещё более древней, чем на Западе Европы, пе­реместившись сюда, на Урал из бас­сейна Каспия и Черного, из-за Кавказа еще в ме­золите или неолите, а алакульцы – хотя бы отчасти ав­тохтонным населением. И лен­дьел-воронковид­ная теория, и противопо­ложная ей «кур­ган­ная» способны со­отно­ситься с клас­сической глоттохроноло­гией, но ставят, по­жалуй, каждая много не ясных проблем, а их сращение (об­щий источ­ник двух куль­турных кругов) ставит проблем ещё больше. Вот если бы удалось каким-то образом точно устано­вить единое языковое происхо­ждение лендьела и сред­несто­говской и тем паче репинской, это значи­тельно об­лег­чило бы задачу иссле­дователям и в то же время наверное за­метно уд­ревняло гори­зонт праиндоевро­пейского. Идентич­ность камен­ных браслетов энеолита степей изделиям с Эльбы может быть красноречивой, но о чем эта речь? Абашевская культура оста­вила «неизглади­мое» наследие в последующих культурах По­волжья, а потому её ямно-репинские истоки воз­можно не­сколько обесценивают индоевропейство ямной общ­ности или хотя бы её части, северной окраины. Что однако не обяза­тельно должно рас­пространятся на подоснову ямного на­селе­ния Причерноморья, способное обнаружить родство с син­хронными группами Цен­тральной Европы по обе стороны Кар­патско-Судетского хребта. Хотя отдельными или общими сход­ствами и соображе­ниями тут не от­делаешься. Трудно пока представить индоев­ропеизацию Европы силами одной ямной культуры, отдельные анклавы которой могут быть выявлены не только в Польше, но даже на Эльбе. Связи Востока и За­пада более ранних эпох ещё менее определенны, в том числе и по причине поступа­тельного уменьшения вниз по шкале стратиграфии соотноше­ния артефактов погребальных обычаев в материальной куль­туре. Вроде бы читающаяся связка Боле­раз-Баден-ЧерноводаI-энеолит Северного Причерноморья и многие по­добные зависают в воздухе, как пазлы трехмерной простран­ст­венно-временной панорамы, пока не прослежены макси­мально насколько возможно исчерпывающе их генетиче­ские сты­ковки. Соответственно не могут быть однозначны их этни­че­ские интерпретации.

О трудностях, спекулятизме «этнических» интерпретаций упомянутых эпох свидетельствует тот факт, что нам почти не известны археологические культуры ниже отметки железного века, которые безусловно можно было бы соотнести с той или иной индоевропейской языковой группой (не принимая в рас­чет урбанистические останки хеттской державы и микенских греков). За более или менее вероятным исключением для иранцев (срубно-алакульская общность) и балтов (прибал­тий­ская культура бронзы), некоторым исклю­чением для кель­тов (западный гальштат). Далее германцы – это пока только яс­торф, поскольку не исключается пока вариант их более юж­ного обитания в позднюю бронзу. Внешний облик культуры и числен­ность индоариев на пути в Индию остаются предметом гипоте­тических предполо­жений. Общеславянский язык дати­руется первой половиной – серединой I тыс. н.э., что делает его моложе народной латыни.

Общекультурные связи между индоариями, греками и ар­мянами, кель­тами, далее италиками, потом германцами не ис­ключают отно­сительно западное изначальное местоположение индоариев в индоев­ропейском ареале и так или иначе бли­зость с известными кен­тумниками. Такому решению не проти­воречат антагонистиче­ски-бинарные иди­омные соотношения их с иранцами, вырабо­танные индоарий­ским наверное немно­гочисленным суперстра­том (повсюду кроме Индии, по «обо­чине» индоевропейской ойкумены мы сталкиваемся лишь с ка­кими-то отголосками, обычно нечеткими следами индоарий­ского при­сутствия, словно следом от какой-то реликтовой волны), может даже сме­нившим кентумное на сатемное, а именно ираноязычное окру­же­ние. Уйдя на восток, индоарии захватили с собой от гра­ницы с прагерманцами Тора-Индру («гром удар, стук») – второе  имя славяно-кафиро-анатолий­ского Перуна-Перуа («бить», «бьющий» и «то чем бьют, ка­мень, каменный, топор, молот, нако­нечник, ме­теорит», кото­рый, ударившись о каменное, медное небо и ос­вобождая не­бесную воду, с громом и молнией падает на землю). В резуль­тате в индийском пантеоне присут­ствует и Перкун-Парджанья («дерево» или «горное дерево, дерево на скале», «битое мол­нией дерево», атрибут бога-громовика), и Тор-Индра. На се­верный (с границей по широте Карпат) предел обитания пра­индоариев в Европе вероятно указывает специ­фическая индо-германо-славянская изоглосса «небо, туча, темнота, Сварог». У классических же германцев общеин­доев­ропейский Перкун трансформировался в мать Тора – Фьоргун. У кельтов и в Сре­диземноморье Перкун или приобрел другое имя, или стал ещё более приземленным персонажем чем Тор-Индра – Гераклом-Геркулесом. Кентумники как особая этно­графическая группа ранних индоевропейцев вырабаты­вают свой вариант имени громовика с основой tar-/tor-, реали­зо­ванный в именах Тора-Индры, Таран-, Тархун-Таргитай. На направление изначаль­ного исхода для прагреков быть может указывают этнонимы тюрин­гов и эрмундуров (того же корня что и до­рийцы), анар­тов (вероятно тоже что и греч. энерг-). Послед­нее имя разви­вает тему осетинских нар­тов, для кото­рых общеизвестны эти­мологии от нер/нор- «мужчина» и от мард «человек, смертный (умирающий)». 

О каком-то «южном» участке пути на вос­ток тохар говорят то­харо-анатолийские изоглоссы. Судя по всему, периодом рас­селения, «всплеска» шнуровиков (III – нач. II тыс.), когда ан­тропологически центральноевропейское насе­ление оказалось далеко на востоке (некоторые катакомбные куль­туры, куль­тура многоваликовой кера­мики, бала­новская, воль­ско-лби­щенские и таксонбайские памятники, срубники (?), ала­кульцы (?), елу­нинцы (?), чаохольцы) можно датиро­вать начало осно­вопо­ла­гания со­временных индоевропейских язы­ковых групп, в про­цессе ко­торого изначальное диалектное членение праин­доев­ропей­ского могло быть нарушено и пере­кроено. Традици­онная хронология появления анатолийцев в Малой Азии – около 2200-2000гг. – вроде бы не дает им ка­ких-то таксоно­мических «предпочтений» по сравнению с гре­ками. Лишь глоттохронологический статус анатолийских язы­ков позволяет считать их «накатом» боле ранней «волны» ин­доевропейской диффузии, но вытолкнутой в об­щем индоевро­пейском «по­рыве» шнурового и постшнурового горизонта, оказавшейся в относительной заморско-загорной изоляции и унесшей с собой стадию языкового состояния как-будто почти до разделения на сатем-кентум имя Перуа/Пируа, представ­ления о родстве с волком в имени ликийцев (а также о матри­линейности и -ло­кальности у них же), название пала, быть может даже вторя­щее полям (полянам) и ополям (ополя­нам) в многочисленных Опольях от Одера до Днепра, название пеласгов-пелестов-па­ластов, проявляющее способность род­ства к племя, от индоев­ропейского pel- (ср. семантическую близость понятий «моло­дой», «новый», «чистый», «очищенный», «пустой», «белый», обслуживающуюся одними корнями), верховенство громо­вика в пантеоне вместе со всеми причитающимися ему атрибу­тами (бык, топор, молния и колесница). Археологическое же про­чтение маршрутов продвижения анатолийцев оставляет желать лучшего. Можно лишь предполагать как предпочти­тельную их дислокацию в притяжении Дуная из-за характер­ного обряда кремации в урне известного уже по ранним хетт­ским памятни­кам. Область индоевропейской языковой непре­рывности уже после «таяния» в первой четверти III тыс. древнего триполь­ского «порога», «омываемого» на протяжении периода С-II ямной и КША, могла охватывать значительные пространства Европы. Но зна­чительные и заметные успехи расселения сде­ланы индоевро­пейцами в русле аридизации климата в Евразии с пиком на конец III – рубеж тысячелетий. Этот процесс вывел шнурови­ков-скотоводов вглубь лесных ополий на север, до Финского и Ботнического заливов, Верхней и Средней Волги.

Лоскутность наших представлений оставляет надежду на будущее. Даже гипотеза об автохтонном, палеоевропейском, с палеолита происхождении праиндоевропейского языка (через КВК ли, КШК или ямную) при всей её абстрактности (слишком длинна и неосвещена археологическая эстафета) имеет рав­ные с другими шансы на успех. «Исчезновение» древних три­польцев и пример молодых славян, появившихся словно из неоткуда всего лишь более полутора тысяч лет назад, из ка­кой-то сравнительно малочисленной популяции, (и потому?) обладающие единым самосознанием выраженным общим са­моназванием (как если бы современ­ные германцы оказались потомками какого-то одного герман­ского племени из перечис­ленных античными писателями в на­чале нашей эры) демонст­рируют сколь нетривиальными могут быть окончательные от­веты.

При своей молодости славянский язык проявляет иногда черты индоевропейской архаичности, не уступая в этом отно­шении балтскому. Если балтский – какой-то праиндоевропей­ский диалект, оказавшийся в относительной изоляции, то сла­вянский видимо продукт переодических взаимоперехлестов (особенно злободневных для праславянского в латенско-рим­ское время), происходивших где-то приблизительно в геогра­фическом центре индоевропейского ареала, но не теряющий своего прочного отношения с балтским, о чем говорит их об­щая, самая архаичная среди индоевропейских акцентология. Т.е. при всей возможной крайней степени синтетичности, ме­тисно­сти праславянского генофонда и материальной культуры трудно игнорировать его отношения с балтским. Более позд­нее, приближенное к первому упоминанию славянского само­названия и метисное происхождение древнеславянской попу­ляции казалось бы скорее вероятнее, не будь наши знания столь отрывочны, а возможность соотнесения имени ставан (от иранского (!) «хвалимые») у Птолемея с именем славян столь заманчивой. Какими бы путями и временами не складыва­лась метисность славянской лексики при характерном тяготе­нии мужской праславянской субкультуры к итало-гер­мано-кельт­скому миру, а не к балтскому, славянское самосознание все же претендует на удревнение до начала эры и даже быть может некоторую многогранность (и спалы, и споры, и червяне, и норты), обусловленную наверное авто­хтонностью, не меньшей чем у балтского. Для сравнения: у германцев, предположи­тельно утративших общее самоназва­ние (или их самоназвание теут- (?) балансировало на грани аппелятива в пространстве всей языковой группы, это как если бы все славяне называли себя пле­менем, людьми или родичами, и стало вновь востре­бовано в немецком дойч- «народный» благодаря стечению об­стоя­тельств и исто­рической памяти, являющейся обычно пись­мен­ной), этногене­тические предания по-библейски све­дены к ро­до­вым генеало­гиям (типа Адам родил такого-то и т.д.). На пред­ставление о Малой Азии как прародине напрашивается детер­минирован­ность античными троянскими циклами. Лишь Вели­кая Свитьед про­являет сходство по имени со Сватом – аф­ган­ским мостом в Ин­дию. Свеи, свевы и швабы (квады «злые» – народно­этимол­гиче­ское, аллоэтноним?) по окраинам герман­ского мира вторят славянскому свобода («община, общество своих полноправ­ных») и гипотетической реконструкции для славян – свобы. (Надо заметить, сколь «удачен», в некотором смысле, стал вы­бор имени для свеев, каковые вроде бы ещё с римского вре­мени осваивали Балтику и пути оттуда к Черному морю и да­лее всего продвинулись на этом поприще в Эпоху викингов, поприще все больше и больше обживаемое славя­нами, у кото­рых индоевропейские местоимение сво- получило такое бога­тое развитие.) Балтский же, напротив, характеризу­ется по­добно германскому словно бы атрофией общего (т.е. этниче­ского, надплеменного) самосознания – его ареал глу­боко в ев­ропей­ских лесах уже в разы превосходил область синхронной яс­торфской куль­туры. Внутренняя жизнь прасла­вянского оказа­лась осложнена отношениями с италийско-ве­нетским, герман­ским и кельтским с одной стороны и иранским с другой. Эти осложнения случались не единовременно, но ре­гулярно, в разных частях балто-славянского языкового про­странства приводили к неодинаковым результатам и к эпохе Раннего средневековья по отзывам очевидцев известно по меньшей мере о двух родственных и по языку, и по происхож­дению (от венедов римского времени) культурно-языковых общностях: собственно словенах с одной стороны и антах, ко­торые в свою очередь сами себя таким образом могли и не на­зывать. Не ис­ключено, им принадлежало имя север (ср. семан­тическое поле понятий «север», «черный», «левый», «кри­вой», «ветер»), зафикси­рованное не только на Северщине, но и в Болгарии, будучи очевидно привнесено сюда носителями пеньковской культуры с Днеп­ровского Левобережья.

 

2

 

Путешествие географических названий в этнонимах за­метно у германцев: англы – от на­звания мес­течка, участка за­пад­ного побережья Балтики на юге Ютлан­дии, вандалы - от на­звания северной оконечности того же по­луострова или до­лины Одера, даже имя многочисленных готов связывается с на­званием реки в юго-западной Швеции. Германско-балтский вклад в антскую этногра­фию заметен в германско-балтском происхождении и типоло­гии пеньковско-колочин­ских украше­ний.

Такую же историю приписывают многочис­ленной галинд­ской топонимике Восточ­ной и не только Восточ­ной Европы, обязанной якобы галиндам (то ли от «края», то ли от «послед­них») Мазурского поозерья (значи­тельная, может непропор­ционально значительная в соотноше­нии с другими западными балтами переселенческая актив­ность галиндов вероятна, но нельзя ли допустить и автохтон­ное происхождение, например, немалого числа галиндских то­понимов в междуречье Волги и Оки).

Расселяясь славяне предпочитали в са­моназваниях исполь­зовать местную топонимику, или переносили с собой на новое место сами топонимы.

Ещё один пример пе­реноса географии в эт­нонимии на сла­вянской почве предположительно демонстрируют уг­личи – как-будто бы со­вершенные тезки гер­манских англов. Про­жи­вая изначально на Днепре, где-то в границах эпицентра фор­мирования пеньковской культуры (возможно достигая Роси и Трубежа на севере), на заре древ­нерусского времени, под давлением русов (с ними воюют Аскольд и Свенельд) угличи переселяются на Юж­ный Буг.

В другом примере с ободритами сильную кон­курен­цию эти­мологии от «живущие на Одере» составляет под­твер­жденная к тому же аутентичным тестом этимология от драть, хотя и но­сящая в то же время ха­рактер народно-этимо­логиче­ский.

Понятие словене («го­ворящие по нашему, по свойски, оди­на­ково») – одна из граней самосознания носите­лей праславян­ского языка, допустимо что уже в нашу эры наиболее важная – стал  видимо особо востребован в пору славянского ВП, по крайней мере с конца V века, очевидно потеснив все про­чие, или же уже находился в широком употреблении у насельников культур Прага-Дзедзица. Его акту­альность кажется могла бы на­растать со вре­менем у пра­славян, проживающих примерно в центре индоев­ропейского ареала по мере расхождения индо­европейских языков, но во многом вероятно спровоциро­вана расселе­нием ясторфцев, исторических германцев на восток.

Формированию из­вестного облика древнегерман­ского языка способствовал пе­риод относительной изоляции и стаг­нации материальной куль­туры в Северной Германии-Юж­ной Сканди­навии в первой трети I тыс. до н.э.

Этноним сло­вене объеди­нял на заре своей известности по меньшей мере две археоло­гические (этногра­фические) общно­сти – пражскую и дзедзиц­кую (и производную от последней псковско-новго­род­скую – псковскодлиннокурганно-со­почную) – формиро­вав­шиеся к тому вре­мени то ли независимо среди рассеянных по сла­вянской прародине где-то среди латенизи­ро­ваных культур римского времени в между­речье Одера-Днепра праславян, то ли из одного корня ещё аморфного, не обще­принятого, некоего локального варианта ки­евской куль­туры в бассейне Припяти (или скорее группе культурно смеж­ной ме­жду киевской и более западными и юго-западными па­мятни­ками пешеворско-зарубинецкого смешанного типа), ка­ковая киевская культура сама по себе прочно соотносится с антами (Колочино и Пень­ковка). Т.е. лучше оказывается из­вестна археологическая ро­дословная погло­щенных в VIII-X вв. сло­венами венедов-ан­тов. Эта к сожале­нию неопределенность и создает эффект внезап­ности славян­ского явления, да ещё та­кого крупномас­штабного. «Отчаян­ное» археологическое по­ло­жение прасла­вян способно чуть ли не обесценить таксоно­ми­ческий вес славянского языка на ин­доевропейском дереве, сводя его к состоянию сложения, но­вообразования конца рим­ского вре­мени из самых «неожидан­ных» компонентов, вплоть до вари­антов компонен­тов около или провинциальноримского проис­хождения. Может присут­ствие в языке англосаксов пра­славизмов вселяет неко­торую надежду на отыскание славян­ской праро­дины. Кто-то из предков англосаксов быть может путеше­ствуя, образно выражаясь, вместе с готами от устья Вислы до Мео­тиды, где-то «зацепил» среди прочих и прасла­вян. Так или иначе, прасла­вянский имел точки сопри­коснове­ния с англосаксами на кон­тиненте до массо­вого явления сла­вян в начале VI в., при том что к моменту пе­реселения англов в Британию сла­вяне западнее бассейна Одера массово ещё не прожи­вали. Хотя единичные па­мятники раннеславян­ского происхож­дения могут датироваться на Эльбе и особенно на Дунае уже V ве­ком, близко соседствуя, как бы подсажива­ясь к группам гер­манских поселений. Ран­неславянские посе­ления действи­тельно, как подметил Проко­пий Кесарийский, рассре­доточены рассеяно, мелкими вкрап­лениями буквально по всей террито­рии, где будут известны славяне в течение по­следую­щих двух-трех веков.

В этой связи могут быть не бе­зынте­ресны некто ругины из «Церковной ис­тории англов» Беды Дос­топочтен­ного, окайм­ленные фризами и данаями (да­нами), ата­кующие на ряду с англами, саксами, ютами и фри­зами в V в. Британию. Древне­германские ругии какое-то время обживали южное по­бережье Балтики, находясь видимо на ост­рие гер­манской ко­лонизации. Их область прожи­вания окайм­лена на­званием ост­рова Рюген и ульмеругами «островными ругами», то ли на Рюгене, то ли в устье Вислы, вытесненными отсюда якобы в начале нашей эры го­тами. Хронология, география и этимоло­гия (от «рожь едя­щие») ру­гов несколько озадачивает вопрос об обстоятельст­вах их про­исхождения. Название ржи несмотря на свою вполне германо-балто-славянскую этимологию (от гла­гола «рвать») обнару­живает изначальный негативный смысл – «сорняк» – каковым  она являлась по отношению к пше­нице в об­ластях с теплым кли­матом на Средиземноморской широте. Видимо эти­мология является праиндоевропейской и праиндоевропейцы хорошо разбирались в свойствах этой зерновой культуры. Полноценной возделы­ваемой культурой рожь стано­виться в условиях рискованного земледелия, со сравнительно холод­ным кли­матом и распространяется некогда из горных глубин­ных Азии с эпи­центром в Гиндукуше до раннего неолита Ир­ландии на западе. В Высокое Средневековье глав­ными произ­водителями и по­требителями ржи (а также проса) оказываются славяне, особенно восточные. У древних герман­цев (предпоч­тение яч­меня и овса) рожь хорошо из­вестна, но не со­ставляет глав­ного ра­циона. В ареале ранних германцев-ясторфцев ру­гии оказы­ваются самыми восточ­ными, как бы в соответст­вии с направле­нием вектора понижения среднегодовых темпе­ратур на конти­ненте. Расцвета культура ржи достигает в Вос­точной Европе (зане­сенная сюда индоев­ропейцами по мень­шей мере ещё в раннем железном веке) уже в частности в древнерус­ское время, но аллохтонное, дис­фемистическое по облику имя ру­гиев («ржееды») словно мар­кирует первые шаги в этом на­правле­нии, переориентацию германцев на более подходящую зерновую куль­туру. Переориентация, если она дей­стви­тельно имела место, опиралась очевидно на давнюю тра­дицию к югу от Балтики и знакомство с рожью са­мих герман­цев.

Имя ругов затрагивает более широкую про­блему обваль­ного в своей уникальности явления преемствен­ности в назва­ниях между германцами и славянами: на смену вари­нам, лу­гиям, силин­гам, хат­там, вель­там, лемовиям, гели­зиям, диду­нам, зем­нонам и ругиям рим­ской эпохи при­ходят варны, лу­жи­чане, слензяне, хуттичи, ве­леты, лемузии, ге­ли­сичи, дедо­шане, зем­чичи и руяны славян­ской. Архетип соци­ально-поли­тических представлений ранних славян (конечно детермини­рованный способами и методами производства), отдающих предпочтение при консолидации общему делу и месту прожи­вания, а не про­ис­хождению, не объясняют всех случаев таких совпадений. На­верное, не все этнонимы будь то германофон­ские или славо­фонские тут можно произвести от топонимов. Допустимо пред­положить, что не все жители античной литера­турной Гер­мании (с границей по Висле) были германоязычны и какая-то часть населения в пору расселения германцев оста­валась на своих местах. Пока­зательно в этом смысле трудно этимологи­зируе­мое имя дале­минцев, но уводящее по аналогии к илли­рийским далматам («овцепасы» от «шкура»).

Наконец, об оп­ределенных трудно­стях сведения всех трех (основных – Су­ково-Дзедзицы, Прага-Кор­чак, Пеньковка-Ко­лочин) ранне­сла­вянских очагов к еди­ному источнику в киев­ской культуре го­ворит наверное и ми­фологическое и культо­вое разнообра­зие, фиксируемое раз­личного типа источ­никами у историче­ских славян. Материалы по языческой рели­гиозно­сти славян дзед­зицкого ареала про­являют яркую спе­цифику на общесла­вян­ском фоне.

Почему же иранцы на свой манер «хвалили» славян? Такая, со смысловым сдвигом калька могла бы, во-первых, уточнять верность значения «правильно, по-своему говорящие», во-вторых указывать на определенную «теплоту» во взаимоотно­шениях каких-то иранофонов со славянами. О такой «теплоте» видимо свидетельствуют сообщение Тацита о смешанных бра­ках у бастарнов, и Певтингерова карта с примеча­тельным тер­мином, обозначенным к северу, северо-востоку от Карпат – венедо-сарматы, и возможно также гольтескифы Иордана. О соотнесении венедов латинско-германских источников по меньшей мере со праславянами, по большей с балто-славя­нами не раз уже говорилось. Придется видимо также признать венедскую «закваску» поморской культуры, где эту «заква­ску», как и повсюду на континенте сопровождают лицевые и домиковые урны, традиция кото­рых уходит в бронзовый век венгерского Подунавья. (Посмерт­ная имитация дома была на­верное более распространенным явлением, чем аналог му­мии при кремации – урна, и не всегда с ней совпадала аре­ально, но оказалась востребованной как у исторических сла­вян, так возможно и у праславян, в частности, в виде «вольной интер­прета­ции» – клоша. Хотя очень вероятна ком­плексная, изна­чальная или на­думанная сопричастность двух идей.) Истори­ческие же сла­вяне как-будто не помнили или не применяли по отно­ше­нию к себе имени венедов. Возможно для их части ин­доевро­пейского мира оно был привнесенным, на­пример ини­циаторами КППУ из Подунавья и их потомками. Однако не смотря на всю свою привыч­ную для нас, но со слов римлян и германцев, эт­нони­мичность, термин вене­ды быть может не ут­ратил в те же самые времена своей эти­мологической прозрач­ности, нарицательности. Во вся­ком слу­чае, античные упо­ми­нания о венедах производят впе­чатления иллюстрирован­ных взаимопереводов двух быть мо­жет семан­тически близких или дополняющих друг друга в рамках одной категории понятий индоевропейских тер­минов родо­вого строя - венеды и сар­маты. Последний доста­точно точно переводятся как «родст­венники жены», «другая фрат­рия», бу­квально же - «изоби­лующие женами».

Венеды не имеют пока разработанной эти­мологии. Предла­гаются вари­анты связанные с «водой», «жи­вущие на воде» (или «путеше­ствующие по воде», вроде аско­манов или дроми­тов), что от­части соотносится с ме­стожи­тельст­вом самых из­вестных вене­тов-ве­недов на Адриа­тике, у Цезаря и Птолемея близ моря; варианты общего проис­хожде­ния с име­нем Венеры («дающей, дарующей, воздающей», «подруги, родной, желан­ной, любимой»); связи с «передвиже­нием», «пу­тешест­вием» и «тор­говлей», того же корня что сла­вянское, трудное в смысле эти­мологии вено, дать вено «вы­куп, даток, дар»; парал­лели латинско-сла­вянскому hostis-гость «едящий, угощаемый, при­ходящий». Вероятно, исходные зна­чения индоевро­пейского wene- причастные к имени вене­дов сохранены в тохарских «подарок», «воздая­ние», «бла­го­дар­ность», хеттском «буду­щее», германском «достигать» и «друг». И ve­netic и hostis в латинском, посе­лившимся на Апен­нинах (итальянской «Куя­вии»), уже «чужаки, при­шельцы» – гости у праславян могли быть ещё ка­кими-то «близкими род­ственни­ками», но­менклату­рой родо-племенного строя, терми­нологиче­ским про­явлением экзога­мии, дуально-родовой орга­низации, что быть может от­ражено в популярно­сти в ранне­славян­ское время компонента гость/гаст в антропо­ни­мах (Ка­легаст, Пиро­гаст, Милогость, Гостомысл, Радогаст, Гостята и др.). (Воз­можно не­кую смы­сло­вую па­раллель и похожую исто­рию разви­тия гостю несет куст поня­тий птица, птенец, пито­мец, воспи­танник, пища, пи­тать.) Роль даро-обменных операций в брачных отношениях на заре их формирования и ранних формах брака как-будто подсказы­вает и значение имени венедов. У славян корень вене- в та­ких разветвленных, абстрагированных значениях видимо не полу­чил должного разви­тия (зато имеется словно бы пища для дальнейших измышлений – дать вено), что подсказы­вает эк­зо­этнонимичность прозвания усилиями гер­манцев славян ве­не­дами и тесную связь венедов с распространением урново-кре­мацион­ной об­рядности вообще и ещё может быть более узко с доми­ковыми и особенно лице­выми типами урн, матери­ально наиболее полно вы­ражающих самую суть урновой об­рядности, зало­женную и четко выра­женную в ней религиозную идею (муляж человека предназна­ченный для общения с умер­шим в потен­циально длительный срок после смерти и до по­гребения в земле или воде) и «этни­ческую» идентич­ность её носителей (ср. венеты-пара­италики, ве­неды-кельты, венеды в составе алема­нов).

Если праславяно-прагерманские языковые сближения как бы не противоречат и теории о стадии балто-славяно-герман­ского единства в индоревропейском ареале (периода свобов-швабов?), то славяно-кельтские, но в большей степени сла­вяно-италийские общие инновации и параллелизмы языкового развития ставят вопрос о метисации балто-славян с кельто-рето-итало-венето-(тохарами) и её хронологии. Самые смелые теории могут датировать это явление римским време­нем (при этом так легко объяснялись бы общеславянские ла­тинизмы, типа календарь, русалии, четверик). Более традици­онные представления, опирающиеся на глоттохронологиче­ский воз­раст славянского, могут допускать диффузию генов, сопутст­вующую быстрому распространению традиции полей погре­бальных урн с точкой отправления в Венгерской Пуште в среде родственного индоевропейского населения. Такой гене­тический дрейф мог бы двигаться через Силезию, Куявию в Вос­точное Польское Поморье, где впоследствии сформируется по­морская культура с её адриатическими (венетскими) лице­выми урнами. Вероятно также проникновение стереотипов КППУ на север и восток от Потисья через Карпаты, путем из­вестным до этого ККП. В Повисленских локальных вариантах лужицкой культуры прослеживается в основном переход мест­ного населения на традиции и обряд ПУ. Сама же кремация известна широко на этой широте и на предшествующем этапе, в пределах тшинецко-комаровской общности, и гораздо ранее, с неолита.

Массовое применение при сохранении биритуа­лизма (ино­гда до 50% погребений) кремация находит впервые в локаль­ных вариантах культуры линейно-ленточной керамики на Юго-западе Германии в V тыс. В целом же, археологически читае­мая кремация (т.е. пепел, помещаемый в могилы или ка­кие-либо сооружения) хотя бы эпизодически, как проявление ка­кой-то экстраординарной обрядности встречается повсеме­стно в культурах неолита, а в Европе и у охотников-собирате­лей.

Необходимо обратить внима­ние на два фактора сопро­во­ж­даю­щие «триумфальное» распро­странение кремации. Во-пер­вых, это обилие лесных угодий. Во-вторых, сравнительно по­вышен­ная плотность оседлого на­селения, достигаемая в раз­витых неолитических культурах, и сочетающаяся со срав­ни­тельно невысокой трудозатратностью используемых погре­бальных со­оружений, поскольку чаще кремационные погребе­ния одиноч­ные. Курганы же, деревянные или каменные ящики - очевидно семейно-родовые усыпальницы – часто предпо­ла­гали устрой­ство подзахоронений. Эти естественно-экономи­че­ские фак­торы способствовали популярности кремации если общество было уже подготовлено к восприятию этой довольно нетриви­альной процедуры. Соответственно кремация получала разви­тие в известных широтах, в обществах с развитым рели­гиоз­ным сознанием, знакомых со сложной ритуально-магиче­ской практикой. На территории раннего проживания славян крема­ция из­вестна в посттрипольской со­фиевской культуре, в куль­туре шаровидных амфор, шнуровых культурах Зимино-Злота и Во­лынь. Во всех случаях речь идет о погребениях с ссыпанием праха в землю, домик-ящик, урну.

Предла­гаемая этимоло­гия имени невров – от индоевро­пей­ского vir- «мужчина» – не мешает её как балтской, так и пара­италийской принадлежно­сти (ne-viros «не выросший, моло­дой, недоросль», при­мерно то же что холостой – инициальные  об­ряды для моло­дежи, типа пе­ре­одеваний в шкуру тотема мо­гут прово­диться регулярно, еже­годно). Но кажется трудно подыс­кать более подхо­дящую археоло­гическую кандидатуру для невров, чем лужиц­кая культура, испытавшая на себе серии скифских погромов, а во времена Геродота доживающая свой век по за­падным, юж­ным и вос­точным краям своего ареала. С ней же могут связы­ваться ур­новые подземные погребения в бассейне Днепра (невры посе­лившиеся среди будинов?), где автохтон­ная по­гребальная традиция видимо придерживалась правила на/надзем­ного погре­бения пепла в деревянном до­мике или какой-то иной об­рядности, например раз­веивания. В свою оче­редь, над­земные «по­гребения» на столпах, на по­верхности курга­нов, в домике под курганом (эк­виваленте ка­мерной ка­менной гробницы с дро­мосом под курганом) ста­нут харак­тер­ной приметой по­смертной обрядно­сти историче­ских славян. Какие-то другие, археологи­чески во­все не читае­мые способы обращения с ос­танками, т.е. их фак­тическое от­сутст­вие как таковых, оказы­ваются свойст­венны ряду архео­логиче­ских групп конца рим­ской эпохи, за­частую связываемых с ранними славянами, а также суково-дзедзиц­кой культуре, в чем состоит ещё одна, выделяющая её этно­графическая осо­бенность. В то время как носители клас­сиче­ских пражских древностей прак­тиковали не только ямную, грунтовую (в урне, лукошке или без) «утилиза­цию» пепла (ко­торой тогда же все­цело придер­живались носи­тели культуры Пеньковка-Колочин), но по меньшей мере с VII в. и курганную обрядность. Хотя и в дан­ном случае балто-сла­вянской преем­ственности или возро­жде­нию архаики имеется альтернатива в сходных обы­чаях в ду­найских провинциях им­перии I-II вв. н.э.

Погребальная об­ряд­ность длиннокурган­ных культур, как и некоторые, если кое-где не многие, их ве­щевые наборы обна­руживают анало­гии в синхрон­ных культурах на местах заня­тых впоследствии бал­тами, что нередко вы­зывает сомнения в их вообще славян­ской принадлежности. Правда весь длинно­курганный ареал от Не­мана до Мсты отме­чается россыпью раннеславянских топони­мов, что производит впе­чатление так сказать времен­ного пре­бывания здесь, на ко­рен­ных прибал­тийских землях ранних славян.

У северных сла­вян полабско-лехитско-новго­родской группы (потомков Су­ково-Дзедзицы) курганная об­рядность формиру­ется почти син­хронно не ранее VIII в. в Приладожье и в Мек­ленбурге уже очевидно под скан­динав­ским влиянием, что осо­бенно злобо­дневно для словен новго­родских в плане выявле­ния путей их проникновения в При­ильменье и хроноло­гии формирования – синхронно с длинно­курганниками или позже. По топонимическим данным выявляется возможность связы­вать словен новгородских с центральными областями славян­ской «прародины», как она приблизительно видится между Одером и Днепром.

Лишь кое-где в су­ково-дзедзицком ареале обнаружены ос­татки пепла ссы­пан­ного на поверхности – возможно это следы снивелирован­ных наземных сооружений для хранения праха, типа домика, иден­тичных характерным наземным жилым по­стройкам этой куль­туры, их уменьшительных копий или хо­рошо известная с глу­бочайшей первобытности форма оставле­ния мертвого тела на поверхности или может ещё чаще над ней (на настиле, в под­вешенном состоянии), но сопряженная в данном случае с об­рядом кремации. Неизвестность погребаль­ных памятников для позднепшеворского слоя в Повисленье, в культурной группе Черепин-Теремцы, в некоторых локальных группах постзару­бинецкой общности оставляет простор вооб­ражению. Эталон пражско-корчакской посмертной обрядности, прослеживаемый археологически и засвидетельствованный в свое время лето­писью у восточных славян, формировался из кремации, ссы­пания пепла в урну, символизирующую телес­ную оболочку, хорошо известную из других погребальных практик мумию, «куклу» для вместилища души, и установки урны на столпе (столбе), символе мировой оси, дерева.

Итак, в центре славянско-праславянской погребальной об­рядности насколько нам может быть известно имеется образ горшка (туеска, лукошка) с прахом, в своей «вычурной», до­веденной до логической завершенности форме представляю­щую собой так называемую «лицевую» урну.

Компоненты, из которых ви­димо постепенно сложилась к бронзовому веку тра­диция клас­сической урновой кремации, позволяют также го­ворить о её синкретичности, даже взаимо­исключительности этих исходных компонентов.

Сначала можно выделить комплекс не слишком противоре­чивых идей, способных дополнять друг друга. Во-первых, это необратимость и быстрота, достигаемая как нельзя лучше по­средством кремации, загробного путеше­ствия с дымом погре­бального костра в оби­талище душ, в рай. Именно такие до­воды в обоснование своих обрядов приводили русы, встречен­ные Ибн Фадланом в Поволжье. Очевидно ту же идею ценно­сти бессмертой души, которой надо по­мочь как можно быстрее и безвозвратнее избавиться от тела, но по­средством других способов (скармливанием трупа животным и птицам) реали­зуют посмертные зороастрийские и тибетские практики.

Необходимо отметить изначальную экстраординар­ность, избирательность, ситуационную приуроченность, пре­стиж­ность, идеологоемкость такого необычного, энергоемкого об­ряда как кремация, возможно нередко связанного с идеей по­сланничества в зарождающихся в неолите религиозных док­тринах. Профанация, демократизация отношения к кремации произошла у европейцев, не южнее широты Среднего Подуна­вья. И здесь её можно трактовать как инновацию, вариацию, приспособление к старой теме выставления трупа то ли для экскарнации, то ли воздушного погребения, то ли сплавления по воде (славянское рай «большой поток»?) – самых эргоно­мич­ных способов посмертной обрядности. И кремация, и об­ряды демем­брации, со скармлива­нием животным решали ту же про­блему по раз­ному, но одина­ково радикально.

Ещё одна особенность, роднящая сла­вянскую погребальную обрядность как с первобытными прак­тиками, так и со сформи­рованными на их почве авторизован­ными религиозными уче­ниями типа зороастризма – изоляция останков – возможно наиболее наглядно проявляющая себя в отсутствии археоло­гических следов мест погребений как таковых. Было бы инте­ресным проследить возможность сопос­тав­ле­ния ранне­сла­вян­ского обычая помещения урны с прахом на столбе с обы­чаем подвешивания трупа на дереве. В об­ласти фольклора на такое сопоставление могут указывать пред­став­ления о том, что умершие предки живут на деревьях или под­нима­ются на небо по дереву. Подвешивание по своему разви­вает идею изо­ляции трупа от соприкосновения с природными сти­хиями, идее дове­денной до абсолюта в зороастризме и ма­нихействе. Клас­сиче­ский индуистский обряд не делает такого отрыва от «почвы»: пепел пускается по воде. Присутствие в славянской мифоло­гии пласта представлений о за водном су­ществовании рая дает надежду предполагать исконность для индусов такого же рода представлений, нашедших на новой родине, на Индо­стане бла­годатную воду. (В этой связи уме­стно вспомнить и летописные похороны идолов Перуна.) Можно даже предполо­жить перво­основу таких представлений для тех из предков славян, кто жил вблизи «больших потоков» («Стиксов», «Лет»). (Харак­терно в этом смысле корневое род­ство моря и морить, мрака.)

Можно также отметить присущий кремации смысловой мо­тив возвращения души-птицы в рай, как родину предков, бук­вально в плоскости горизонтальных координат. В этом отно­шении может быт показателен пример с федоровцами андро­новской культурно-исторической общности в Азии. В местах компактного проживания кремация у федоровцев составляла устойчивый, но низкий процент. При чересполосном прожива­нии с алакульцами федоровцы переходили на кремацию почти полностью – чрезвычайно редкий для срубно-алакульцев прием «утилизации» останков у федоровцев превращался в их этнографический маркер.

Была бы также интересна возмож­ность увязки, сопряжен­ности популярности кремации с экзо­гамными перемещениями.

Далее, ингумация, как и на­чало строитель­ства курганов у славян в Средневековье и во­обще погребение в земле сопря­жены с владением местностью, зем­лей, сообщно­стью с ней или во всяком случае наглядные спо­собы демонст­рации, «паспор­тизации» такой связи. Исчезнове­ние погребаль­ных памятни­ков у кельтов конца латена – рим­ского времени удачно объяс­няется посредством расселения германцев. Ис­чезновение по­гребаль­ных памятников у прасла­вян синхрони­зируется пожа­луй с су­ществованием полулеген­дарной дер­жавы готов Герма­нариха, подавившего сопротивле­ние много­численных, но не способных к войне венедов. Отсут­ствие по­гребальных памят­ников у ран­них полабо-лехитских славян со­прягается с гер­манским сосед­ством, крайней воинст­венностью и самих мест­ных славян, и их богов. Нужно также иметь ввиду следую­щую за державой готов ещё более грандиоз­ную и на­полнен­ную крова­выми событиями державу гуннов. Вряд ли славяне оста­вались при этом в сто­роне, что не добав­ляло ста­бильности славян­скому быту и под­спудно могло вли­ять на ри­туальные предпоч­тения – прах можно было уне­сти при случае с собой. (Можно вспом­нить как «отне­кивались» балтийские славяне от предло­жений аваров поуча­ствовать в их предприятиях.)

Од­нако, в отноше­нии северо-за­падных сла­вян рано забе­гать вперед – форма обращения с прахом на се­веро-западе, её мо­тивировка пока не из­вестна. В Литве обнаружены урны с прахом в воде, но дума­ется это лишь са­мый крайний, яркий и вероятно редкий слу­чай синкретизма пускания останков за воду и урнового обы­чая. Или точнее пример-образец обрат­ного движения от вос­создания тела к избавлению от него, взаимоотрицающих друг друга идей. Более того, по общему умолчанию призна­ваемые балтскими культуры железного века Восточной Европы - милоградская, юхновская, верхнеокская, западнодьяковская, днепро-двинская, штрихованной керамики – почти или почти (миниатюрные городища и домики мертвых по центру и вос­току общего ареала) не знают погребальной обрядности и аналогичная ситуация у ранних славян может выглядеть ре­зультатом религиозно-культурной конкисты с се­вера и вос­тока.

Зороастрийцы считали, что те, кто проявляют заботу о мертвых, сомневаются в бессмертии души. Быть может, дове­денный до логического конца обряд кремации должен предпо­лагать полное уничто­жение следов плоти и развеивание пе­пла (например, сплавле­ния по воде) с единственной целью осво­бождения души? А обычаи захоронения пепла в земле и соби­рания костей с костра в емкость являются или реминисцен­циями ингума­ции, или отражением пласта представлений иного про­исхождения, практикующих создание «могил» (по сути «до­мов», «хранилищ», «чистилищ»?) и трансформи­рую­щих уже имеющийся кремационный обряд? Древнейшие из­вестные ред­кие крема­ции как-будто копиро­вали привычную ингумацион­ную обряд­ность. Кремация как более менее массо­вый обряд развитого не­олита-бронзы, в том виде как она из­вестна, выглядит инно­вацией, при­спосаб­ли­вающейся к уже сложившимся традициям. Наземность и над­земность и даже имитация жилых построек были слиш­ком фундаментальными, универсальными, широко известными яв­лениями - говорить о заимствованиях здесь ещё преждевре­менно. В конце-концов, современная обычная ингу­мация, за­капывание в землю явля­ется по сути профанацией, упроще­нием той же самой идеи по­смертного жилища, приспо­собле­нием идеи пещеры, землянки, дома, лодки, даже повозки к опреде­ленным природным эколо­гическим нишам (вспомним южнорус­ское, русинское на­звание гроба – до­мовина).

 

3

 

Кремация с дымом костра подни­мала души-птицы в небо и отправляла их в рай («птичий гомон»?) по воздуху (путями перелетных птиц?), заметно освещая загробный мир, не в пример мрачному замор­скому обиталищу чешского, балто-сла­вянского, индоевропей­ского Велеса-Беленуса-Елиса-Хеля-Ва­руны-Урана. Летабиль­ность душ широко из­вестна у первобыт­ных, но именно строгая приверженность славян кремации на протяжении тысячелетий сделала славян­ский рай более «оп­тимистичным», чем западно­европейский хелль, греческий аид. У германцев нико­гда не исчезала бири­туальность посмертной обрядности. Даже вре­менное пребыва­ние готов в Ойюме (вельбарская культура на средней–поздней стадии) не изме­нило в корне их пред­ставле­ний. Доля «радуж­ности», присущая славянской загроб­ной жизни находит отклик и в славянской вариации покрови­теля умерших Велеса – змея-змиюки, обо­ра­чивающегося юнаком и соблазняющего женщин, отвечаю­щего за плодоро­дие и земли (вспомним мотив оставления ко­лосьев в поле Во­лосу на бородку), и столь важ­ного для пред­ков сла­вян – шну­ровиков-скотоводов – скота (духи предков повсеме­стно спо­собствуют плодовитости при­роды, заступниче­ством перед бо­гами помо­гают урожайности, к тому же земле­делие у славян потеснило на второй план скотоводство видимо только в же­лезном веке с распространением орудий из крич­ного же­леза) – и в более аб­страктной перспективе - богатства. Плодо­твор­ную идею о южнославянско-византийском происхо­ждении вос­точнославян­ского Волоса-Власа и замещении им балто-сла­вянского Велеса трудно принять полностью. К сча­стью для Св.Власия он обла­дал не только сходной фонологией с воло­сом-власом и Веле­сом, но по представлениям славян по­след­ний сам мог быть во­лохат. Образ Святого по новому вы­светил, ак­туализовал и вы­делил эвфемизм древнего образа, подчерк­нул одну из его прерогатив, что впоследствии способ­ствовало их почти пол­ному слиянию. «Слово о полку Иго­реве», где Ве­лес кстати на­зван своим исконным древним име­нем, ибо воло­сатый покро­витель скота Власий-Волос уже к тому времени мог стать до­вольно специализированным персо­нажем, выяв­ляет ещё одну абстрагированную ипостась этого бога – ипо­стась бога-искус­ника.

Законо­мерно, что степные пространства знамениты не на­земными домиками мертвых, ка­менными или деревян­ными дольменами, пещер­ными склепами, а земляными ямами, зем­ляными ката­комбами и земляными курганами. Всякий раз, ко­гда об­щество имело доступ к камню, глине, де­реву оно непре­менно использовал эти материалы для строи­тельства погре­бальных сооружений, в том числе и имитаций жилищ, коль скоро такая потребность отвечала их посмертным представле­ниям.

Земляные кон­струкции яв­лялись лишь общей фор­мой, не отменявшей, на­пример, мотива изоля­ции тела от со­прикосно­вения с почвой.

Комплекс из воссозданной телесной обо­лочки, поме­щенной в «кукольный» дом или земляной дом-яму находится в русле представлений о потребности периодиче­ского помина­ния, «общения» с останками ближних. Необходи­мость в ба­нальном закапывании возникала тогда, когда по­требность в «общении» была высока, а кремация, за­метно об­легчав­шая (хотя и в не­сколько абстрагированной форме – пе­пел уже не совсем тело) эту задачу, не являлась общеприня­тым спосо­бом «погребе­ния». Таково происхождение интраму­руальных погребений, когда в Чатал-Хююке под слоем глины, под кро­ватью «погре­балась» «бабушка» в обнимку с головой «праде­душки». (Ча­тал-Хююк вообще демонструет почти пол­ный на­бор способов «отправления» умерших, из­вестных позд­нее. В том числе, скармливание грифам обез­главленных тел на воз­вышении с лестницей было быть может одним из самых попу­лярных.)

Ещё один может быть сущест­венный обрядодей­ст­венный момент, вроде бы коррелирующий с кремацией, судя по пись­менным данным (обычаи пруссов, записки Ибн-Фад­лана), свя­зан с длительными, вероятно жела­тельно макси­мально дли­тельными проводами, оплакиванием умершего, «общением» с покойным. Когда физические при­знаки смерти становились что называется на лицо, от трупа кардинальным образом из­бавлялись. Урново-пепельное «тело» так или иначе при необ­ходимости позволяло продлить и облегчить возможности непо­средственного контакта с предком, если погребение не следо­вало за кремацией непосредственно.

Надземная или наземная погребальная обрядность праж­ской культуры от­сутствием каких-либо следов могил, в том числе и следов на­земных домов мертвых (и целых горо­дищ-поселений мертвых, как в лес­ных восточноевропейских куль­турах – отдаленных эквивалентов крупных многослойных кур­ганов – в сущности целостных могильников, «намоленных» мест - «нашпигован­ных» могилами, да ещё в круговую в слу­чае родовой, однокультурной принадлежности погребенных) могут напо­ми­нать древнюю практику вы­ставления трупа для саморазру­ше­ния или скармливания. Зна­чительной части балто-славянского ареала с желез­ного века присущ мотив на­земности или отрыва останков от земли (в до­мике – как бы «естественного» - или ещё более ра­дикального – на столпе), сближающий балто-славян с финно-уграми. Если представить себе шкалу с полюсами из египет­ской заботы о посмертном бытии и зороастрийским презре­нием бренности бытия, исходя из внешней оценки ран­несла­вянских памятни­ков, представле­ния славян о смерти следует разместить ближе к последнему по­люсу, во всяком случае, по причине бедности погребального инвентаря. Хотя останки умерших славяне все же берегли над землей или в земле, отдавая им должное. Опреде­лен­ная нетри­виальность раннеславянской обряд­ности (без учета тра­дици­онной колочинско-пеньковской, чему вторят и другие грани материальной культуры венедов-антов), отсутст­вие пока от­четливой непрерывной преемствен­ности с преды­дущими по­гребальными традициями на той же или близ­кой территории допускает её формирование результа­том дей­ствия какого-то по меньшей мере социально-политиче­ского, демо­графического стресса, по большей – своего рода куль­турно-культовой «ре­волюции».

Раннеславянская культура в сопос­тавлении с ей предшест­вующими и наследующими вообще на­верное удив­ляет своей, можно было бы сказать, «рационали­стич­но­стью» материаль­ного быта. Это мини­мум удобств, ред­кость предме­тов роскоши, не­взрачность и не­замысловатость кера­мического набора, но при этом интенсив­ность развития сель­скохозяйст­венного ре­месла. Иначе нечем объяснить ран­несла­вянский демографиче­ский взрыв. Из дос­тижений рим­ского времени было взято только самое необ­хо­димое, обеспе­чиваю­щее про­изводитель­ность хо­зяйства и в то же за­быты вещи об­легчаю­щие быт не­производ­ственный. Хотя можно предполагать не только пере­кос у славян в изготовлении по­суды на дерево и бересту, но внедрение металла, который, во-первых, перерабатывался, а во-вторых, редко сопровождал мертвых, как и любая другая утварь, по причинам идеологиче­ского порядка. Все это допол­нилось не­сколь­кими производст­вен­ными нововведе­ниями вос­точного, азиат­ского про­исхож­дения, типа хомута и конной плужной уп­ряжки. Созда­ется впе­чатле­ние какого-то походного состояния, народа «на марше» или ка­кого-то раз­рыва в соци­альной пре­емственности, когда све­жие поколе­ния создают ма­териальную культуру почти за­ново, без опоры на опыт преды­дущих. Ха­рактеру светского быта вторит и сфера материально-духовная. Стала притчей во язы­цех сравнительная бедность славянских погребений не только на монументальность, но и на вещевые находки, бед­ность ра­зительная на европейском фоне того же времени, даже на фоне синхронных могил финно-угров, на фоне много­векового славянского «затопле­ния» Европы. С полным правом тут можно говорить об отраже­нии специфиче­ской религиозной идеологии.

Трудно сказать, являлись ли ира­нофоны, с кото­рыми обща­лись балто-славяне, носителями со­ответствующего круга идей, но характерный пласт лексиче­ских заимствований из иран­ского и даже совместных иннова­ций, сохранившийся в основ­ном в западнославянских языках и более всего в поль­ском, по большей части принадлежит как раз сфере социаль­ных и ду­ховных представлений (самые из­вестные – бачить, рарог «со­кол», пан, кат «палач»). Из обще­славянских ираниз­мов, кото­рые можно было бы считать сепа­ратными доподлинно известно только бог. Восточно-югосла­вянские иранизмы могут быть да­тированы без выхода за рамки хронологии Средневе­ковья, по­рою даже Высокого. Половина же всех иранских за­падносла­вянизмов способна претендовать на большую, даже может быть гораздо древность, и имеют в своем се­мантическом поле значения «смотреть, наблюдать, охра­нять», которые ока­зыва­ются для них древнейшими, основ­ными. Это же отно­ситься к единственному широко упот­реби­мому из этого списка у вос­точных славян слову шарить «пони­мать, знать» – разви­тие от šatriti «смотреть», того же корня что иран­ское xša(y) «мочь, иметь силу, власть, господ­ство­вать, царст­вовать». На­лицо су­ществование каких-то осо­бых сепаратных праславян­ско-иран­ских культурных взаимоот­но­шений, сохра­нившихся лучше в эпицентре этого симбиоза, быть может где-то побли­зости от венедо-сарматов или ставан начала эры. Этот «сим­биоз» на­верно единовременно отчасти затронул и прибалтов, где у ли­товцев имеется в том числе своя собственная фоноло­гическая и смысловая обработка об­раза иранского сокола Ве­ратрагны – от varagna.

Возвращаясь к проблеме истоков славянской погребальной обрядности можно все-таки попытаться предложить в качестве «предковых» для неё форм так называемые рассыпные грун­товые (они очевидно помечались как-то на поверх­ности) кре­мации локально известные в латенизированых культурах Цен­трально-Восточной Европы латено-римского горизонта. Един­ственное, что чистая кремация как некое самодостаточное, осмысленное действо при таких вариантах обрядности заимст­вует – это имитация емкости в виде ямы-хранилища, которое в этом случае оказывается стационарным, имеет качество пол­ноценной могилы. (Таким же обликом зачастую обладают и древнейшие кремации.) Иногда правда удается проследить следы от видимо берестяных емкостей, заменяющих глину – линзы пепла. Можно даже попытаться вычленить «эволю­цион­ный» ряд, тянущийся от погребений постлужицкой куль­туры, где от идеи дома остается перевернутый сосуд-колпак над ур­ной в яме (мотив известный по ту сторону Карпат с ис­токов формирования урновой обрядности), через безурновые ямные кремации пшевор­ской культуры в Повисленье к исчез­новению здесь же следов погребений. Кажется, что урна ото­рванная от земли, как и яма с равномерно или кучкой высы­панным в неё пеплом теряет облик и значение имитации чего-либо и оста­ется только вме­стилищем-хранилищем, возможно даже вре­менным, до полной «утилизации» праха, содержаще­гося в движимой емкости. Не исключено, что простые круглые или овальные ямы с сыпан­ным пеплом как раз и являются ва­риан­том такой окончатель­ной утилизации прадеденых остан­ков (после хранения в другом месте), своеобразной ингума­цией кремации. Быть может к этому времени праславянский рай уже обосновался на небе, среди птиц, а не в водяном, за вод­ном «царстве мертвых» (хотя и вода при таком развитии должна была стать последним при­станищем лишь для бренно­сти)? Вряд ли случайно, что безур­новые погребения в ареале пшеворских древностей отмечены сравнительной бедностью погребального инвентаря, а зачас­тую его полным отсутст­вием. Напротив, чересполосное прожи­вание германцев в бас­сейне Одера как раз выявляется по ха­рактерным вещевым ма­териа­лам, сопровождающим урны с прахом.

В ареале со­почников - переселен­цев с юго-запада - выде­ляется теперь пласт досопочных и синсопочных грунтовых кремаций – их можно трактовать как традицию, воспроизво­дящую пшевор­скую архаику. Но предполагается также и су­ществование надземных конструкций. Сопки да­ти­руют пе­риод демографического взрыва IX-X вв., а грунтовые погребе­ния остаются в тени бо­лее заметных глазу археолога, вроде бы парабалтских по духу архитектоники длинных курга­нов кри­вичей, которых в свою очередь надо признать либо первыми в истории славянами-курганниками (у пражцев кур­ганы появ­ляются спонтанно в разных местах с VII века и по­степенно ко­личественно нарастают), либо причислить к типу скорее всего не редких так называемых «переходных» групп, но в русле славянского «разлива» «оказавшихся» в итоге или причислен­ных летопи­сью к славянам.

Допустимо предположить, что по­гребальные обычаи ранних сла­вян максимально (в пределах археологической чи­таемости) ото­рваны от вещных ассоциа­ций и демонстрируют приближе­ние к «реконкисте» крема­ционной абстрактности, той духов­ной идеи, которую она об­служивала. Особенно если следов погре­бений нет вообще. Или кремация здесь сочеталась с комплек­сом из наземности и надземности заупокойных обря­довых действ, проявлявшемся, например, в наземных (на под­готов­ленной площадке) подкурганных славянских и древне­русских ингумациях.

Тщета на могилы преследует не редко археологические культуры. Постмноговаликовая сабатиновская культура в Се­верном Причерноморье – возможно один из главных претен­дентов на прафригийскую принадлежность – «страдающая» несоответствием малого количества погребений количеству поселений, сменяется на той же территории постсрубной бело­зерской с укладом хозяйства, готовящимся стать чисто нома­дическим, и характеризующееся обратной диспропорцией при том же сравнении. Белозерцы достигают западного края степи тогда же, когда языковые предки персо-мидян - постсрубно-алакульцы - начинают освоение Южной Азии. Неизвестно на­сколько тесно общались белозерцы с балто-славянами, знали ли они бога, это праславяно-иранское сепаратное понятие (оно не известно изолированному индоарийскому, знакомому с той же корневой праосновой), формально способное выгля­деть совместной инновацией, знали ли уже они Вератрагну. Как неизвестен и лексикон так называемых днепровских бал­тов, чья огромная топонимическая область прорежена в ос­новном на Днепровском Левобережье вплоть до Верховий иранскими то­понимами, также трудно поддающимися дати­ровке. Если постсрубной поздняковской куль­туре на Оке и не найдутся топонимические соответствия, то иранизмам в По­днепровье придется искать историческую по­доплеку в срубно-салтовских пределах. О более ранней хронологии язы­ковых контактов можно только гадать. Узость локализации приведен­ных ирано-славянских параллелей (с единичными проявлениями в словенском и хорватском) по меньшей мере указывает как-будто на мак­симально позднюю хронологию, при том что по рассеивании гуннской державы о каких-либо серь­езных анклавах не только сармат, но и алан по близости от будущих западных славян говорить по боль­шому счету не при­хо­дится (но много ли требуется артефактов языковым влияниям?), по большей мере – на величину степени ассими­ляции в процессе формирования летописных славянских пле­мен и перемешивания праславянских компонентов, где исто­рически восточные изначально могли бы быть географически более западными. (Хотя испомещение у Иордана и Равенн­ского Анонима возле эстов и Вистулы акациров, роксолан, са­вариков, савро­матов и сарматов можно было бы при желании трактовать как некое литературное преломление некоторой исторической ситуации, «наме­ком» в том числе и на, напри­мер, характерные кочевни­ческие элементы быта пруссов, нужно подразумевать, что эти пись­менные источники в своей содержательной части целиком ещё принадлежат литератур­ной традиции Античности, где Скифия и Сарматия простира­ются от Черного моря до Север­ного океана.) Сам по себе трудно под­дающийся абсолютной датировке без письмен­ных привязок лингвистический харак­тер ирано-западнославянской связи наоборот тянет глубоко вниз по вре­менной шкале. Поиск же иранцев в По­днепровье и тем бо­лее западнее за нижними хронологическими пре­делами сруб­ной культуры вряд ли может быть как-либо аргу­ментирован при теперешнем со­стоя­нии ис­точни­ков (хотя нельзя сказать, что безнадежен). Все-таки, су­ществую­щий расклад под­тверждает узколокальность состояв­шихся контактов лишь для какой-то части праславян­ского мира, который в свою оче­редь, что весьма важно, можно ре­кон­струировать действительно боль­шим, достающим от Одера до Десны, но также и до Верх­него Дона, Хопра и Волги, где «вдруг» обнаруживаются древ­ности, постзаруби­нецко-пше­ворского, киевского, черняхов­ского про­исхождения, т.е. очень разряженным, совершенно лишенным компактности, «рассе­янным» как подметил знаменитый грече­ский источ­ник. Даже с гори­зонтом чешских и польских по об­лику топо­нимов в Вос­точную Европу не дошел комплекс поль­ских ира­низмов, что наверное кстати подсказывает около дунайское по географии и преимущественное пражское по культуре происхождение под­московной западнославянской по лингвистическому харак­теру топонимии. А на Левом берегу Десны исторические сла­вяне кроме балтов могли за­стать и иранофонов, чему свиде­тельством то­понимическая трилингва из Лисичка-Ропша-Ло­панка. Балто-славяне Балтий­ского бассейна не имели непо­средственных общих границ со срубниками и их потомками, а, например, разделение прасла­вян и балтов по разным версиям глоттохроноло­гических подсчетов датируется в пределах XV-X веков до н.э., т.е. приблизительно рядом с хронологией пост­срубников на западе. В данном случае кстати, пра­славянская глотто­хронология возможно не­плохо увязывается со сравни­тельно минималь­ными славяно-армянскими лексиче­скими со­ответст­виями – ко­гда праармян­ский покинул Юго-вос­точную Европу, праславян­ский по мате­матическим подсчетам только начинал самостоя­тель­ную жизнь, а дунайский лингвистиче­ский компо­нент пра­славянского возможно ещё не пересек карпатский во­дораздел или импульс формирования прасла­вянского находился компактно западнее, преимущественно вне Восточной Европы. Хотя надо предполагать отсутствие ка­ких-либо чет­ких границ в пределах индоевропейской непре­рывности, в том числе и по Карпатам, не являвшимися непре­одолимой прегра­дой для ба­денской культуры, ККП и других только в области Моравского коридора. Об этом говорит и пласт проиллирий­ской по облику топонимии к северу от Кар­пат, сгущающийся напротив Поти­сья. (Пролазами через хребет пользовались и явные при­шельцы – скифы, сарматы, венгры.) Итак, создается впечатление узконаправленных контактов ранне- или древнеиранского (по меньшей мере с железного века по Раннее Средневековье включительно) с юго-восточной областью бассейна Балтики или сохранения общих архаизмов уже не актуальных для отошедшего поодаль индоарийского.

Когда родственные праславянам прагерманцы вновь подсе­лились к первым, уже приняв к тому времени облик лингвис­тических германцев, они перестали быть для славян своими, свобами, хотя и оставались иногда свеями, свевами, швабами северными, праславянский обогащался германизмами с конца не нашей эры, но с этих пор германцы оказались для славян уже нем­цами. Эти последние последние и подстегнули форми­рование словенского са­мосозна­ния. Балтский – этот индоевро­пейский то ли «корень», то ли «хвост», с незапамятных вре­мен впущенный в европей­ские леса и предоставленный са­мому себе, не испытывал та­кого «антагонизма» к славян­скому, повсюду своей протяжен­ности наверняка находя с ним переходные формы (в чем-то даже в тех же антах). Нам не из­вестен подлинный облик даже северофракийских и ил­лиро-паннонских языков (племена по ту сторону Паннонии, Дуная римляне считали панноноя­зыч­ными), чья дошедшая до нас эт­нонимика, кстати, прояв­ляет наибольшее сходство со славян­ской. Древнеславянский же до­пустимо оце­нить как трансфор­мированный остаток, «об­мы­лок», какой-то край с южной сто­роны посте­пенно тающего с запада, юга и востока остова древнеин­доевропей­ского, на­шедшего последний приют у бал­тов. Не ис­ключено, он мог бы растаять оконча­тельно, не слу­чись «вме­шательства» гуннов.

Со спалами готы столкнулись, перейдя границу Скифии и Германии – Вислу - в её видимо нижнем течении (на конти­ненте готы видимо впервые появились в Мекленбурге и За­падной Померании, на Рюгене), что не ме­шает видеть в этом имени термин производный в том числе и от праславянского пол «половина», однокоренной к пол «сто­рона, половина, мужской/женский род», пóла «кусок», спóлу «пополам», пóлоть «половина», онъ пол, половцы (и для тю­рок-половцев такая этимология неплохо соотносится с концен­трацией поло­вецких «баб» в Междуречье Днепра и Дона, вос­точнее Днепра, возможно «густо сдобренная» в их случае полем «свободным, очищенным, пустым, светлым пространством, степью», а кроме того ещё и половым цветом, калькирующим кыпчакское сары «желтый»). Итак, (и)с(ъ)полы – «наделен­ные» чем-то, своей частью, половиной чего-то, долей (срав­ните супоросая «бере­менная сви­номатка»). Местопро­жива­ние к востоку от Вислы, по её пра­вую сторону в окружении водами постледни­ковых озер и бо­лотных систем бассейна Припяти (Ойум) должно ви­димо со­от­ветствовать каким-то се­веро-вос­точным и восточным груп­пам насе­ления пшеворской культуры и самым западным постзару­бинецким памятникам Буго-Неман­ского ме­ждуречья и При­пяти. Возможно, и проко­пиев­ские споры яв­ля­лось искаже­нием-каль­кой (и)с(ъ)полей или даже свобов и свободы («своей общины»). Этимология имени спа­лов затруднена, но ближайшие аналогии ему могли бы обнару­жится в индоевро­пейских сло­вах от глаголов «драть» (лат. spolium «содранная шкура зверя, добыча»), «рвать», «чесать» (лит. spãliai «очески льна, кострома»). Нельзя исключать и са­мый пря­мой ва­риант этимологии для спалов-сполов – от сла­вянского спор- (того же корня что спо­рый, спорынья, спорыш) – в названии, баланси­рующим между эв­фемизмом и дисфе­мизмом. (В конце концов, -мизмы, ал­лох­тонимы повсюду ока­зываются по­пулярны в са­моназваниях, в результате стабиль­ности тра­ди­ции упот­ребле­ния, меняю­щей со временем оце­ночные каче­ства, а также в том числе и как средства от порчи, сглаза, что весьма харак­терно для ан­тро­понимов.) В спорах Прокопия можно пытаться усмотреть и про­дукт земледельче­ской ментальности, даже дос­таточно по­эти­зированный, задан­ный, несмотря на весь свой кажущийся эв­фемизм или дисфе­мизм – «сорняк», «семена», «дети, люди» – а то и выявить це­лый смысловой ряд из спо­ров, нев(и)ров «недорослей», спо­лов. Можно также обратить внима­ние на со­ответствие цер­ковно-восточнославянских испо­линов польско-кашубским sto­lim-/stolin-ам и stolem-ам, нахо­дящимся в одном семантиче­ском поле с пространством-сторо­ной, стеле­нием-столом и ин­доа­рийск. sthalam, sthali «холм, возвышение, ма­терик» и на «че­харду» в славянском с чередо­ва­нием индо­ев­ропейских l (в Ев­ропе) и r (у индоиранцев) - род при лад, рысь при лис и т.п. – т.е. одновременное присут­ствие и той и другой сонорной, по­зволяющее «на ровном месте» увеличи­вать поля значений. Истории культуры из­вестны пре­вращения имен соб­ственных (гуннов, обров) в хва­лебные эпи­теты «ве­ликанов», но в слу­чае со славянскими ве­летами-воло­тами, а возможно и столе­мами как-будто обнару­живается мак­сималь­ное сближе­ние «ге­роического» значения и этимологии корня, словно мы имеем дело с самодостаточной, автохтонной лин­гво-культур­ной тра­дицией, собственными средствами, не при­бегая к заим­ство­ванным метафорам, обо­значающей некие краеугольные явле­ния культуры и природы – великих велетов, медовую медь и соленое солнце. Античные авторы не раз хва­лили се­верных европейских варваров не только за простоду­шие, но и за вы­дающиеся по их представ­лениям внешние дан­ные, обто­ченные естественным отбором, направляемым векто­ром пони­жения среднегодовых темпера­тур в Евразии, т.е. адаптацией биоло­гии человека к природ­ным нишам – универ­сальному процессу. Например, редкое краниологиче­ское и со­матологи­ческое свое­образие европео­идных популяций при­каспий­ских ямников и федоровцев могло сформироваться не без уча­стия воздействия континентально­сти степных про­странств. Авто­хтонность же населения между Причерноморьем и Прибалти­кой проявляется по крайней мере в приемах оформ­ления ке­рамики штриховкой и расчесами, ям­ками-«жем­чужи­нами», су­ществующих здесь с неолита до же­лезного века.

Быт скотоводов-шнуровиков и ранних славян кажутся не­похожими. Но переход совершился, он был длительным и по­степенным, с разных сторон материальной и духовной куль­туры не синхронным. Шнуровики, не часто селившиеся в ста­ционарных поселках, использовали легкие переносные жи­лища типа вигвамов, крыш куреней (прообразы и юрт, и кло­шей), могилы и курганы маркировали для них обозримое про­странство (изначальные формы курганов уже давно не чита­ются, но моги иметь конусообразные, пирамидальные кон­туры, собранные из блоков дерна, как из камней). Для курганных культур с непрослеживаемыми или очень тонкими следами по­селений (таборный тип) могилы с антропоморфными стелами на них – способ по­метки пространства.

Ранние славяне давно и хорошо освоив­шие территорию (топо­нимы праславянского облика маркируют территорию за преде­лами непосредственного праславянского проживания, в Се­верном Приазовье, на Верхнем Дону – их обозримую Ойку­мену) создавали культуру сел (седл) значение которых меня­лось во времени от «стоянок, стойбищ» до «ста­ционарных хо­зяйств» и были селянами (то же, что и эллины – общая про­тогреко-прафрако-праславянская изоглосса), в слу­чае неспо­койной «политической» обстановки могли бы пере­носить ос­танки своих предков. Но и сельский быт ранних сла­вян совсем не идентичен современному, господствующее в ле­сах под­сечно-огневое земледелие, истощимость почв, слабая агри­культура за хронологическими пределами цивилизации не способство­вали прочной оседлости современного типа. Эти ес­тественные причины дополняли воздействие социально-по­ли­тических и идеологических инноваций и влияний. Восточно­славянские подкурганные ингумации и в до-, и в христианское время были поверхностными, наземными – ямный обряд ут­верждался по­всеместно с XII в. Духовные стереотипы истори­ческих славян по поводу смерти сродни хотя бы внешне воз­зрениям финно-угорских племен Восточноевропейского Се­вера в том аспекте, что не знали закапывания в землю. С ними же роднит и не редкая приверженность порою лесных север­ных популяций, в историческое время оказывающихся сплошь финно-уграми к кремации. (То же можно сказать и об алтай­цах. В частности, этническая интерпретация федоровской культуры андро­нов­ской общности варьирует в пределах урало-алтайской но­стра­тической языковой градации.) Духов­ные воззрения и культо­вые практики соседст­вующих с индо­европейцами финно-угор­ских народов произво­дят иногда впе­чатление вариаций разви­тия тем, известных ин­доевропейцам на полотне мифологиче­ской непрерывности. (Например, мель­ница сампо – изна­чально зернотерка - сопос­тавима с жерно­вами, на которых ез­дит Пе­рун, и ступами жриц Перуна – впо­следствии сказочных ведьм. Именно их мог видеть Ибн Фадлан на Волге.) Если то­пони­мический мордвизм может быть иден­тифицирован в Поднепровье, то какой-то финно-угорский суб­страт или совместное, совместное проживание, соседство дол­жен объяс­нять славяно-финские изо­глоссы пол «половина», дуб, что особенно существенно для праславян­ского, занимаю­щего от­части географиче­ский центр или около того европей­ского ареала индоевропей­цев.

Праславянский ареал можно сопоста­вить с провалом, ла­ку­ной в ареале балт­ской топони­мики, об­разованной Висло-Одер­ским междуречьем (без Помо­рья). От­дельные балтизмы, ка­ково бы ни было их происхожде­ние, можно даже выявить за­пад­нее Одера. Видимо это связано с дунайским суперстратом лужицкой культуры. (Объясни­тель­ные способности балтского для топонимии иногда далеко за пределами проживания бал­тов низводят его почти до ка­кой-то праиндоевропейской суб­стан­ции. Чего стоит название мало­азийского Скамандра с точ­ным соответствием в Прибал­тике, или Истра-Дуная и Истры в Подмос­ковье с Сест­рами между ними, пробалтском облике древнего названия реки По в Ита­лии.) Архаичные по облику славян­ские то­понимы не об­нару­живают компактного, сплош­ного рас­про­странения. К тому же нет пока обобщенных работ на эту тему. В целом архаизмы мо­гут вписыва­ться в ранне­пражский ареал от верховий Одера до Припяти на севере, ис­чезая в лесостепи, но могут быть выяв­лены и на Левобережье и зани­мают территории ви­димо в рим­ско-гуннское время или слабо­заселенные или опустевшие.

 

4

 

Археологическая верстка длиной в тысячелетия, слабая ар­хеологическая читаемость многих культурных явлений, воз­можность во все времена быстрых и дальних миграций откры­вают индоевропеистам поистине широчайший простор для проявления воображения. При самых оптимистических взгля­дах на проблему, при отсечении самых крайних взаимоисклю­чающих вероятностей невозможно с уверенностью говорить об индоевропейской принадлежности культур древнее горизонта общности шнуровых и производной от нее тем или иным обра­зом срубно-алакульской группы. Но даже для общности шну­ровых культур при всем «напрашивающимся», чуть ли не оче­видном их индоевропействе не может быть исключены иные её этно-лингвистические интерпретации, доходящие до соприча­стно­сти к прибалтийско-финской группе языков. Далее, гер­манско-финноугорские языковые сопоставления, прежде всего фонологические, указывающие на субстратно-суперстратные взаимоотношения языков, должны как-то ком­пенсировать ге­орграфическую и хронологическую про­пасть, отделяющую их от самой омолаживающей теории рас­простра­нения финно-угорских языков в Европе на волне ананьинских древностей. Либо способом выискивания пред­ставительства финно-угров в западной части бассейна Балтики до железного века, либо ещё каким-то более радикальным способом. Можно выделить огромные ис­торико-географические области тяготе­ния для не­кото­рых современных языков с очень нечеткими, трудно уло­вимыми хронологическими пределами. Распределе­ние в про­странстве ностра­тической общности уральской, ал­тайской, эламо-дравидской семей и шумерского языка (структурно на­поминающего тюркские) в соответствии с представ­лением о механизме расшире­ния первобытной непрерывности языка и культуры с мезолита—неолита (можно сравнить это про­цесс с рас­ширением Вселенной), последовавшим за пе­риодом зна­чи­тельного сужения ойкумены обитания человека в интервале Последнего Ледникового Максимума, по­зволяет располагать гео­графический эпицентр этого явления где-то в притяжении Циркумкаспия. Можно при этом заметить, что восточноностра­тические семьи аккумулируются в широтных, природно-ланд­шафтных нишах Евразии. Не исключено, что уже области на­кольчатого и гребенчатого неолита Северной Евразии (конец VII – IV тысячелетия) опирались на ностратическую языковую почву. Однако такой подход может грешить чрезмерной модер­низированностью к столь древним пластам. Индоевропейская проблема никак не может быть решена в от­рыве от к сожале­нию не менее за­гадочных вопросов формиро­вания других се­мей реконструи­руемой ност­ратической общно­сти, и таксоно­мически примерно равнозначных афразийской и сино-кав­каз­ской общно­стей. Особенно, если принимать во внимание одну из моделей формирования праиндоевропейского, как ре­зуль­тата наложе­ния языка урало-алтайского типа на язык типа сино-кавказ­ского. Словно бы поиск времени и места та­кого перекрещива­ния, в мезолитиче­ской, неолитической Пе­редней Азии или уже в Европе, рож­дает теории типа цепочек «ступен­чатых» индо­европейских «прародин». Интереса в про­блему добавляет предполагаемое и читаемое стеснение архео­логиче­ских ареа­лов и депопуляция в период ПЛМ. Ситуация с про­блемой ар­хаичной индоевропейской топони­мики ещё более плачевна, чем в случае с древнеславянской, но очевидно в силу менее надежной разработанности: её ареал аморфен и клочковат, а даже в Восточной Европе, кроме естественного отставания в соответствующих научных изыска­ниях, видимо затуманен по­пуляционным разрывом созданным кочевыми волнами алтайского происхождения.

Говоря о балтах, прихо­дится подразумевать то об­стоятель­ство, что при всей обшир­ности балтского топонимиче­ского ареала культуры средне­ве­ковых исторических балтов Прибал­тики, как западных (прус­сов), так и вос­точных (пралитовцы и пра­латыши) археологи­чески вроде бы выводятся, из области в Юго-восточной При­балтике между Ма­зурским Поозерьем и мо­рем, Неманом и Нижней Западной Двиной, одной из немногих заметных облас­тей сгущения топонимов древнеиндоевропей­ского облика, т.е. области в мезолите, не­олите, энеолите куль­турно перифе­рий­ной, где кроме индоев­ропейцев мало кто ос­тавил по себе ка­кие-либо лингвистические следы. Принято считать, что со шнуровой эпохи видимой смены населения здесь не происхо­дит.

Среднеднепровская шнуро­вая культура, проявляя тенден­цию к удревнению, все-таки уступает хронологическое пер­венство более западным группам на Волыни. К тому же пред­ставляется возможность увязки, ка­кой-то доли преемственно­сти шнуро­вых культур к подстилаю­щей их и типологически подобной культуре шаро­видных ам­фор, для которой Поднеп­ровье и Поднестровье были восточ­ной и поздней периферией.

Можно ли считать урново-ямный обряд погребения крема­ции этно­графической приметой индо­европейцев? Обнаружи­вая им­пульс в Подунавье, он посте­пенно на протяжении II ты­сячеле­тия завоевывает попу­ляр­ность среди европейцев (на­пример, кремации в фатьянов­ской культуре) и ко времени го­ризонта КППУ уже насчитывает дли­тельную историю и упот­ребляется по тем или иным истори­че­ским предлогом видимо не только индоевропейцами – во вся­ком случае его придержива­ются эт­руски, языковые родст­вен­ники северокавказцев, «вы­скольз­нувшие» из-под индоевро­пейской ассимиляции в Эгей­ском бассейне.

Кре­мация как обряд по форме доста­точно экстраординар­ный при заимствовании должна была со­прягаться с неким кру­гом понятных, близ­ких объяснительных идей. В то же время не подле­жит сомне­нию сравнительно высокая сте­пень консер­вативно­сти ком­плекса погребальных обычаев, во­обще трудно воспри­имчивых к заимствованиям и переменам, которые необ­ходимо исследо­вать и верифицировать в каждом конкретном случае. Но ведь речь ведется о столетиях и тысячелетиях, имеющих хиатусы археологической невнятности. В отно­ше­нии выявления механизмов «за­имствований» примечателен крема­ционный период в истории абхазо-адыгов, стимулиро­ванный видимо черняховским импульсом. В данном случае имело ме­сто усвоение погребальной об­рядности ассимилиро­ванной группы. И кстати, это явление мо­жет даже указывать на гра­ницы расплывчатости термина са­калиба, применяемого по от­ношению к жителям Европы ара­бами.

В отношении весьма развитой земледельческой терминоло­гии праиндоевропейского должно заметить скудость наших представлений о путях неолитизации. Просо – культура, сфор­мированная по-видимому в Восточной Азии (долина Хуанхэ, Монголия), известна уже раз­витым неоли­тическим культурам Европы. Но особенно привле­кательной казалась бы ее корре­ляция с восточноазиатской мтДНК-гаплогруппой C, засвиде­тельст­венной в том же неолите Ев­ропы и ближнего Востока. Возможно и то и другое об­стоятельства обязаны повы­шенной передаточной способности подзасушливых степных про­странств (степного-полупыстын­ного «моря») хозяйствен­ный уклад насельников которых отли­чался в любые археоло­гиче­ские эпохи сравнительно бóльшей подвижностью. В этом ра­курсе может быть не случайно расположение округ этого «моря» языковых семей нострати­ческой общности. (Харак­тер­ное обстоятельство для сравнения – синцзянские таримцы со­всем не клали керамику в погребения, но сеяли пшеницу.) Рожь – сорняк карликовой и мягкой пше­ницы – распро­страни­лась ве­роятно с холодных высокогорий Центральной Азии и довольно «удачно» на­кладывается на ареал Y-гаплогруппы R1a или в целом рода R. Современная гео­графия мтДНК-гап­логрупп, расселившихся по Европе из Пе­редней Азии по край­ней мере в неолите (процесс мог начаться ещё на волне мезо­литических миграций), не совсем точно сов­падает с картиной археологической неолитизации Европы – их концентрация об­текает Черное море и наверное обтекала бы и Каспий с вос­тока (не будь фактора расселения тюрков с Востока в Средне­вековье), соединяясь сплошняком с Поволжьем и Уралом, где имеются следы переднеазиатских типов, даже концен­трируясь в Крыму и Нижнем Поднепровье (невзирая на все демографиче­ские пертурбации нашей эры? – в чем можно за­подозрить дей­ствие фактора мат­рилокальности в сочетании с довольно раз­витым и стабильным типом хозяйствования в бо­гатой экологи­ческой нише) и остав­ляя два анклава по обе сто­роны с абсо­лютным доминирова­нием палеолитических мтДНК-гаплогрупп в Боснии-Черного­рии-Сербии и Восточной Прибал­тике-Бело­руссии.

Проводнице неолита Причер­номорья – сур­ской культуре – известно явле­ние напоминающее перед­неази­атского арте­факты – посуда из камня. Но чело­век, один из са­мых генети­чески гомо­генных видов на планете, ни­где и нико­гда не брез­говал лю­бым доступным материалом. Помимо арте­фактов из метеорит­ного железа в неолите Перед­ней Азии, афанасьев­ской куль­туре на Алтае и волго-уральской ямной уже для бронзо­вого века и энеолита могут быть выяв­лены проблески испыта­ния болотного железа, а кое-где в Ев­ропе каменный век пере­ходит практически прямо в железный, при­чем хроно­логически воз­можно слишком рано для пред­ставле­ния о заим­ствовании тех­нологии (середина II тыс.). Другое дело что же­ле­зоде­лание, подвергаясь влия­нию климатических колебаний должно было в лесу тлеть и за­тухать до наступле­ния эры ин­тенсифи­кации землепаше­ства (вспомним, напри­мер, что даже в сравнении с балтами у славян обозначение железа нарочито доморощенно и неплохо соотносится с его примитивной крич­ной технологией получе­ния мягкого сырого железа из болот­ной, железной руды). Но моря и реки самые луч­шие провод­ники для чего бы то ни было, а строить плав­сред­ства люди также конвергентно умели с палеолита.

Слож­ное сочета­ние миграций генов, тех­нологий и идей, пе­реосмыс­ле­ний и пере­иначиваний наклады­вается на подвер­женные коле­баниям географические предраспо­ложенности, форми­руя трех­мерное историческое бытие. Мотив гребенчатой орна­мен­тации из Причерноморья видимо быстро или посте­пенно дос­тигает по тем или иным каналам коммуникаций ой­кумены проживания лесных, лесо­степных популяций с пре­имущест­венно автохтон­ным ге­нофон­дом и получает в их среде новое рожде­ние. Вряд ли все время уточняющаяся хронология по­зволит усомниться в ав­тохтонно­сти и приоритете керамики побере­жий Даль­него Востока, долин низовий Янцзы и Хуанхе, Забай­калья и Приамурья, культуры дзё­мон, в два, а может и три раза более древ­ней, чем хас­суан­ская, в свою оче­редь где-то синхронная ел­шанской ке­ра­мике Среднего По­вол­жья, древ­нейшей на та­ких климатиче­ских широтах (и глав­ное пока ар­хеологически уда­ленной от бли­жайших центров изго­товления керамики), вари­анты проис­хо­ждения которой могут быть столь разнооб­разны (Причерно­мо­рье, Средняя Азия, Ма­лая Азия), что в пору при­знать её ме­ст­ной, невзирая на вполне сформи­рованный облик (не может быть пока отринута и гипотеза о восточноазиатском импульсе для поволжской керамики). (Вы­сказываются иногда мнения о восточноазиатских корнях кера­мической посуды вообще, где практически точные прото­типы «шнура» и «гребенки», например, синхронизируются с позд­ним палеолитом и мезолитом Запада Евразии.) «Волшеб­ные» свой­ства глины могли быть широко известны повсеме­стно с палео­лита, а ке­рамика появ­лялась там, где в силу спе­цифики мето­дов произ­водства, соче­тания прогрессии оседло­сти, соци­аль­ной ста­бильности и ин­тенсификации какой-то от­расли или от­рас­лей (например, рыболовства) достоинства ке­рамиче­ской посуды ком­пенсировали её са­мый важный не­дос­таток - хруп­кость.

Но можно обратить вни­мание на ирра­диа­цию «вол­шебных» смы­слов, увлечения са­крально­стью из древних оча­гов культу­роге­неза, где в тоже время ухо­дило меньше сил и средств на «борьбу» с климатом. «Спя­щим», ста­тичным, вытяну­тым, по­гребениям древнейших эпох противо­поставляются скорченные на боку или на спине (с со­гнутыми не редко до предела но­гами и сто­пами, поставленными на землю – поза собирающе­гося под­няться или вариация скор­ченности, где главную смы­словую нагрузку несет направление лица, взгляда) с более информа­тивным язы­ком тела. Кера­мика Сахары также оказы­вается на порядок древнее перед­неазиат­ской. По каким-то субъектив­ным причи­нам глину в Пе­редней Азии до VIII тыс. почти не обжигали. Нет пока и одно­значного решения хроно­логии рас­селения Y-гаплогруппы R1b из Перед­ней Азии – па­лео­лит, ме­золит, про­изводящий неолит, но её древнейшие ро­стки также «обте­кают» Каспий, Черное, Эгей­ское, Ионическое, Тиррен­ское моря, оставляя провалы ав­то­хтонам кое-где на Большом Кав­казе, в лесном бассейне Днепра, в Юго-Восточной Прибал­тике, высокогорной части За­падных Балкан. Кажется статистика позволяет говорить об определенной связи форми­рования типа скорченности на спине с замеченными к югу и востоку от Днепра мтднк и Y-га­плогруппами южного происхо­ждения.

Практика сбора диких зерновых и даже форми­рования за­пасов и транс­порти­ровки семян впрок стала скла­дываться ещё в палео­лите. Куль­турные вариации диких пород появ­ляются в усло­виях гу­мус­ного изо­билия, избытка удобрений во­круг че­ловеческих жилищ и му­сорных куч. Их неспо­собность к само­севу была по достоин­ству оце­нена чело­веком.

В конце концов, изначальная локали­зация ностратиче­ского языкового им­пульса палеолита–мезо­лита варьирует по разным оценкам в пространстве от Свидера до Зарзи. И при­оритеты чаще отда­ются Передней Азии - дивер­генция совре­менных языков на­прашивается прежде всего на соотнесение с замет­ными невоо­руженным глазом крупными культурными диффу­зиями в мезо­лите (микролитоидная инду­стрия) и не­олите (одомашненные виды флоры и фауны), на фоне ме­нее изучен­ных или неизу­ченных процессов. Однако, обраща­ясь к иссле­до­ваниям локальных яв­лений, зачастую приходится сталки­ваться с констатациями о местных палеолитических для мезо­лита, мезолитических для неолита корнях технологий, о «за­имство­вании только навыков керамического производства» и тому подобными общими вы­водами. Последнее время харак­те­ризует тенденция удлинения временной протяженности ар­хео­логиче­ских периодов до же­лезного века, удревнения техноло­гических новаций. Это несколько уменьшает плотность количе­ства ар­хеологических памятников на единицу времени и де­вальви­рует далеко идущие выводы о путях и механизмах не­олитиза­ции.

На протяжении не одного тысячелетия в Евразии форми­ро­вались два отчасти перекры­вающих друг друга куль­турных круга дифференцируемых по мотивам орнаментации керамики – накольчатой (накольчато-прочерченой) и гребен­чатой (гре­бенчато-ямочной) керамики. Тут случались и мигра­ции, иногда дальнедистанционные, и по­степенное расплыва­ние культур­ных явлений посредством тех или иных социаль­ных коммуни­каций в условиях языковой не­прерывности, и по­степенные расширения ареалов успешных популяций, столе­тиями осваи­вающих новые территории или за счет соседей, или парал­лельно с ними в иных экологических нишах, и более бурные диффузии на волне относительных де­мографических «взры­вов», которые могли случаться и в обще­ствах ещё не специа­лизирующихся на производящей эконо­мике (например, у но­сителей традиции ямочно-гребенчатой керамики, практи­ко­вавших видимо интенсивное рыболовство и кроме того ско­то­водство). Другим признаком времени стано­вятся констата­ции вероятности местного происхождения не только некоторых культурных видов фауны, но и флоры, причем доместикации очень древней, донеолитической. На­пример, в Южном При­уралье выделяется если не начальный и единственный, то са­мый мощный очаг доместикации лошади.

Временами постав­ляя «миру» какие-то достижения, степь вследствие своей сравни­тельно малой биологической емкости в итоге проигры­вала другим экологическим нишам «гонку», детерминируемую про­тивостоянием природы и куль­туры. Тор­жество производя­щих методов хозяйствования с малозаметной отраслью земле­делия намечается в степи по общему мнению в позднем (хро­нологи­ческом) неолите, с конца VI тыс..

О составе и процентном соот­ношении зла­ковых милоград­ской культуры центральной части Бассейна Днепра прихо­диться су­дить по отпечаткам зерен в глиняном тесте керами­ческой по­суды (до­минирует просо), куда они при­сыпалась ис­ходя из ка­ких-то магических сообра­жений. Навер­ное показа­тели выде­ленные по керамике отли­чались от дейст­вительного состава посевных. В следующих за ней на той же территории культу­рах заруби­нецкой общности (стимулирован­ных в своем фор­мировании миграциями из бас­сейна Вислы поморцев, под­кло­шевцев и ок­сывцев, предвари­тельно посе­тивших или даже увлекших за собой Западные Балканы, от­куда они принесли с и со­хранили неизмен­ным на два века моду на тип фибульных за­стежек с треугольным щитком) земледелие по-ви­димому ещё не вытеснило на второй план скотоводство, не­смотря на уже явные успехи в железо­делании (производст­венные центры типа Лютежа и Рахны снабжали металлом ко­чевников сарма­тов). Топография насле­дующих конгломерату постзарубинец­ких типов поселений ки­евской культуры харак­теризуется пре­обладанием низких пой­менных участков с мяг­кими почвами, что отличает их от посе­лений черняховской культуры ориен­тированной на активную вери­фикацию плуж­ного земледелия на более тяжелых почвах. Та­ким образом, до начала ранне­славянской эпохи, отмеченной привнесением очевидных нов­шеств в сельское хозяйство (кон­ская упряжь плуга), балто-славяне при известном владении навыками зем­лепользования (праславянский знает орало и соху, чередова­нием гласных связанную со столь же древним секира) отда­вали значитель­ную долю в хозяйстве скотовод­ству, рыболовству, охоте и бортничеству (мед и страва из сочинения Приска, услышанные им в лагере гун­нов производят явное впечатле­ние сла­вянского происхожде­ния). Вероятно данный тип хозяй­ствен­ного уклада, провоци­руемый к тому же вынужденным со­седст­вом, также хорошо со­четался с разряженным образом рассе­ления (плот­ность насе­ления в черняховской культуре в свою очередь чуть ли не со­относима местами с современным уровнем). Некий уровень развития древнесла­вянской экономики находит от­клик в особенностях лексиче­ского состава социальной терми­нологии древнеславян­ского языка, где князь – славянское за­имствование эпохи гер­ман­ского ВП, начавшегося приблизи­тельно с III-II вв. до н.э. (по­пулярность на заре русской исто­рии в Восточной, но не степ­ной Европе тюркского титула каган дополнительно может объ­ясняться вероятностью весьма позд­него усвоения собст­венно восточными славянами титула князь, уже лишь из вели­комо­равского языка), а общеиндоев­ропейское резать в сла­вянском не получает самостоятельного развития аналогичного кентум­нуму рикс-рих-радж от «наде­ляющий, распорядитель» (можно вспомнить о предлагаемом толковании личного имени-про­звища Резан предположительно вычленяемого из названия од­ноименного города - «резанный, от кесарева сечения»).

Итак, славянский - новообразование нашей эры из оскол­ков праславянской общности, занявшую определенную эколо­гическую широту, нишу лесных ополий в Центрально-Восточ­ной Европе (под действием скифского толчка и германского поступательного давления) с важным, если не преобладающим по началу значением скотоводства в хозяйстве. Язык сравни­тельно но­вый (как бы в соответствии с концепцией о непре­кращаю­щимся инновацион­ном процессе, извержении в очаге зарож­дения и консервации на периферии архаизмов), но об­ладаю­щий в силу автохтон­ного проживания сквозными праин­доев­ропеизмами в струк­туре языка, лексике и культуре. Ярким подтверждением такого положения можно считать со­ответст­вие имени древнерусского и общеславянского Перуна, бело­русского Пяруна (где оно вдали от цер­ковного гнета лучше всего сохранилось в живом употребле­нии) Перуну кафиров, нуристанцев – по-видимому, индоевропейцев-пионе­ров, опе­редивших в этой части Азии другие подгруппы индои­ранской общности, заметно обособленных внутри неё, очень рано от­делив­шихся от праиндоевропейского очага, но сохраняющих (на­ряду с индоариями) комплекс архаизмов, праиндоевропей­ской ортодоксальности, внешним обликом (до исламизации в XIX веке) очень походивших на культурный набор индоевро­пейцев Европы.

Летописный сюжет о расселении славян с Дуная по ре­кам и иным местностям, где славяне приобретают сообраз­ные имена, актуальные для обозримой в условиях беспись­менности пер­спективы глубиной в несколько столетий от лет составления летописи (древнейшая верифицируемая по датам историче­ская точка опоры – обры), представляет собой некий кон­ст­рукт-схему спрессо­вывающую длительный процесс фор­миро­вания славян­ских языков в некую едино­временную разовую акцию. Это своеобразный калейдоскоп, «вид сверху», двух­мерная проек­ция, не учитывающая вре­менную шкалу, не по­зволяю­щая су­дить о размере проме­жутков времени, разде­ляющих «точку-пункт» славян на Дунае и конечные пункты место­пре­бывания славянских племен известных уже в свое время лето­писцу. Ре­конструкция глубины «исторической па­мяти» славян представляется ещё трудной задачей. Бытуя в устной форме, она постепенно переходила в сферу, станови­лась мифо-сказочным «фольклором». Поэтому «дунайскую прародину» при же­ла­нии можно искать в сколь угодно боль­ших глубинах. Тут «при­годиться» и паравенето-италийский импульс формирова­ния КППУ, и расселение кельтов на восток, а затем завоевание Римом Подунавья, и рейды венедов между певкинами и феннами или зару­бинцев в Западные Балканы или даже участие балканцев, ла­тенцев по культуре или рим­ских провинциалов в сложении зарубинецкой культуры и пражской и мало ли что ещё поинте­реснее, если не копнуть глубже. Од­нако хронологические при­оритеты отдают предпоч­тения исто­рическим явлениям по воз­можности максимально приближен­ным к письменной фиксации парадигм славянского этниче­ского самосознания. Тут на роль волохов «подходят» и франко-румыны, которых через столе­тие заме­нили венгры, а само за себя говорит собственное имя славян впервые, без по­средников, лицом к лицу столкнувшееся на по­луразрушенной дунайской границе империи с письмен­ной ци­вилизацией. Об определенной романо-византийско-хри­стиан­ско-кирилличе­ской обращенности летописной «дунай­ской прародины» ви­димо свидетельствует существование аль­терна­тивной «тео­рии» славянской прародины, изложенной ис­точни­ком более ранним (до создания по моравскому заказу славянской гра­моты), так называемым «Баварским географом». Вероятно и некоторые данные арабской литературы X века можно тракто­вать как косвенные указания на ту же тради­цию. Известие, претендующее на аутентичность, говорит о столь великом ко­ролевстве Zerivani - прародине славян - по их словам. Соот­ветствие летописному городу Червеню тут можно было бы принять, пере­нося на него политическое значение, приписан­ное арабскими авторами к Волыни и Хорват.

 

5

 

Трудно отказаться от мысли индоев­ропейства носителей КШК (3200/2900—2300/1800) и тем бо­лее срубно-алакульцев (2200/2000—1500/1400) этих скотово­дов и металлургов, зем­ледельцев с их патриархальным укла­дом жизни и наверное патрилинейным счетом родства. То есть носителей тех культур общности шнуро­вой керамики и камен­ных топоров, для кото­рых формирование мужской субкуль­туры можно надежно свя­зывать с классическими древнейшими шну­ровыми традициями. Например, северобелорусская куль­тура проявляет в этом смысле многие автохтонные черты и степень её индоевропей­ства за­висит от происхождения компонентов КШК. Ещё пред­стоит с максимально возможной степенью детализа­ции про­слеживать пути и составляющие формирования тради­ций КШК, при­нимая во внимание большую древность по срав­нению с патри­архией и патрилиниджем матрилиниджа и мат­рилокаль­ности. Если для культур линейно-ленточной кера­мики или для при­каспийской ямной прослеживается матрило­каль­ность, не сле­дует ли до­пускать что языковая преемствен­ность в пору расцвета и ста­бильности в них наследовалась по женской части популя­ции, а обмен мужчинами способствовал поддер­жанию языко­вого со­общества. Таким об­разом, задача сводится к выявле­нию архео­логических остан­ков периода становления опреде­ленной социально-экономиче­ской модели обществен­ного уст­ройства и её компонетов. Ти­пология этой модели мо­жет быть отслежена по индо­европей­ским материалам позднего бронзо­вого века в Микенах, Син­таште, у ранних ве­дических ариев, в Центарль­ной Европе (ККП, КППУ). Поскольку бес­предковый материн­ский род, мат­рилинейность и матрилокаль­ность были всеоб­щими стадиями первобытной эпохи, пред­ставления у разных групп индоевро­пейцев о волчихе-праро­дительнице (или в трансформирован­ном варианте – корми­лице) могут быть отго­лосками, пережит­ками древнего тотем­ного сознания протоин­доевропейцев, сви­детельствующими о сохранении оп­ределен­ной преемственно­сти, существовании прямой линии происхож­дения, что в сфере языковой культуры может быть демонстри­руют их ностратиче­ские корни. Волчья тотемная тема объеди­няет по-видимому также индоевропейцев с алтай­цами и карт­велами, вообще кавказцами. Возможно, на каком-то этапе со­циаль­ного разви­тия (в процессе неолитиза­ции хо­зяйства?) функциональным заместителем волка у индо­ев­ропей­цев стала собака (восточноиндоевропейско-тюрк­ская изо­глосса и слав. сука «самка», той же основы что ген-), пес – охранитель и проводник в страну предков. Есть также мне­ние, что миф о волчице-кормилице объяс­няет иноплемен­ное проис­хождение женщины. Ну кажется, та­кая интерпрета­ция была бы слишком буквальной, «объясняю­щей». Для ста­дии ранних форм брака, группового брака, не незнания, а не важ­ности от­цовства (вспм. «владеющих жен­щинами», «родст­вен­ников жены», Гос­тов-Гастов, гостей, венедов «угощаю­щихся» и «га­строли­рующих»), волчья стая могла ока­заться вполне подходя­щим об­разом у охотников для отождест­вления. На ста­диях не­олита те же волки, «псы-охот­ники» ста­новились, напри­мер, «псами-пастухами» Св. Егория, но навсе­гда сохра­нилась связь вол­чьей темы с идеей материн­ства, кормления. Объектами кото­рой в соответствии с принци­пом дуально-родо­вого устройства стали братья-близнецы. Предание о Роме и Реме в корзине и волчице представляет со­бой один из ловких, уже почти на стадии сказки приемов ка­муфлирования матри­линейности.

Изолированность тохарского и балканско-малоазийских языков (анатолийских, албанского, греческого, армянского), их высокая таксономическая значимость обусловлена не только не автохтонным их происхождением (индоарийский куда более не автохтон по сравнению с названными), но и тем, что эти языки проникали на территории уже в основном засе­ленные одними из самых стадиально развитых обществ. Рас­пространяясь на юг и юго-восток, индоевропейские языки подвергали ассимиляции языки культурно «продвинутых» об­ществ (старонеолитических) и утрачивали языковые контакты с другими индоевро­пейскими группами.

Языки менее развитых северных обществ охотников может быть и менее емки и за счет низкой плотности населения за­нимают значительно бóльшие территории, так что сущест­вуют обширные не­заселенные земли – кормовой резерв насе­ления. К тому же они словно бы более склонны к «общению» с сосе­дями (если языка жестов и ритуалов тут не хватает), посред­ством почти обязательной экзогамии, чем самодостаточные на богатой экономической базе языки более южных неолитиче­ских общин, как-будто бы способные при большой численно­сти населения вполне обойтись и эндогамией. В действитель­ности речь идет лишь об относительных величинах, протяжен­ности в пространстве брачных связей. В земледельческой культуре, стремящейся к урбанизации брачные связи накла­дываются на сеть поселков со сравнительно меньшим разме­ром «кормового резерва», нежели у охотников или скотово­дов, без нужды дальних странствий за брачными партнерами, или во всяком случае эти странствия не такие долгие.

На древне­земледельче­ском развитом юге диалектно-языко­вая плотность, несмотря на гораздо бóльшие относи­тельно и абсолютно раз­меры коллек­тивов (земледельческие и раннего­родские посе­ления насчиты­вают тысячи жителей), за­метно выше, унифика­ция же языко­вого общения становится реаль­ностью с разви­тием письменно­сти и цивилизации.

Имело значение и сравни­тельно большая пере­сеченность ландшафта на широте Среди­земноморья по срав­нению с широ­той умерен­ного пояса. Ин­доарийский, зане­сен­ный сравни­тельно неболь­шой группой пе­реселенцев в свою очередь на монотонно лес­ном и лесостеп­ном Индостане (напо­минающим этим Европу) постепенно рав­номерно выдавил на периферию географии другие языки. К тому же здесь харапп­ская цивили­зация ко времени расселения индоариев уже давно утратила роль куль­туртрегера. В итоге, лингвистическое родство индоа­рийского оказывается где-то соразмерно биологическому, ге­нетическому родству индусов с индоев­ропейцами Северной Европы.

Поэтому можно осторожно пред­по­ложить, что лин­гвистиче­ский возраст изолированных индо­европей­ских языков (анато­лийского ал­банского, греческого, армянского) превы­шает ре­альную хро­нологию их отмежева­ния. Ин­тересно само по себе существова­ние подсе­мейства со­стоящее из разбросан­ных на юге ряда изолятов – албанского, греческого, армян­ского и ин­доарий­ского. То есть существовал этап их более тесного со­седства и в пространстве и во вре­мени разбегания. Возможные лингвис­тические хроно­логиче­ские различия нака­пливались в виду выше названых причин. Учитывая геогра­фию расселения из­вестных истории групп (в том числе фра­кийцев, митанний­ских ариев) этого подсемей­ства, можно ис­кать центр его раз­бега­ния в северной половине Черномор­ского бассейна, на го­ри­зонте КМК.

С единст­венным возмож­ным исклю­чением для греков, кото­рые могли попасть на Юг Балкан и с се­веро-за­пада, из уне­тицкого ареала, через Дунай, поддер­живая отно­шения, языко­вой и генетиче­ский об­мен с восточ­ными груп­пами по степному коридору. Предполо­жи­тельно балкан­ские греки были частью бо­лее обширной кен­тумной инва­зии (вместе с протогер­ман­цами?) внутри индо­ев­ропейской ой­кумены, связывающей Цен­тральную и Восточную Европу.

Важность степного «ускорителя свя­зей» проявляется в связи со многими основополагающими и частными вопросами индоевропеистики. Финно-угорские заим­ствования, сепарат­ные отношения с германским в фонологии и даже видимо в лексике ставят пока трудноразрешимый вопрос о хронологии и географии их субстратно-суперстратных отно­шений. Прагер­манский 1000-500 годов на Нижней Эльбе и на Везере где-то должен был набраться характерных парафин­ских свойств (в свою очередь балто-славянские диалекты, скорее расплываю­щиеся, чем мигрирующие, не испытывают фин­ского фонологи­ческого воздействия, по крайней мере, в своем Одерско-Днеп­ровском очаге). Либо парафины это не только население куль­туры ямно-гребенчатой керамики в Скандинавии, либо прото­германский изначально складывался в Скандинавии (а ясторф – зарождение «сверхновой» группы из его южного от­ветвле­ния, испытавшего воздействие КППУ), либо напротив, гораздо восточнее, быть мо­жет, передвинувшись на запад по­сле спада арийско-греко-протогерманской инвазии, в том числе и по степному про­странству. Куда, на­пример, вернулись и возвра­щались ли елунинцы (с их своеобразной для Алтая ев­ропеоид­ностью и единственными аналогиями у грациальных катакомб­ников Се­верного Причерноморья и Мержановице), основопо­лож­ники сейминско-турбинского феномена евразий­ской лесо-тайги (в которых полагают видеть также индоа­риев)?

Переселение венгров с Урала на Дунай, монгольское про­исхождение проса и митохондриальных гаплогрупп N9 и C раннего неолита Цен­тральной Европы позволяет допускать периодическое повто­рение таких сценариев и между этими хронологически край­ними явлениями. В том числе и для ка­ких-нибудь параураль­цев и параалтайцев, что особенно зло­бодневно для кельтов и германцев с их не­ожиданно восточно­азиатским (алтайско-сино-тебитским) на­званием лошади как вида mar-/mer-.

Ката­комбная культура на западе ограничила свое продви­жение Малопольшей и Восточ­ными Балканами. В отличие от неё ям­ная полностью запол­нила собой степное пространство Европы от Тисы до Яика, а местами проникала севернее, в лесные «проплешины» (или отчасти находила культурный от­клик в середе родственного населения). И ни её, ни даже ката­комбную нельзя пока с уверенностью припи­сать индоев­ропей­цам, во всяком случае целиком. Катакомбная общность куль­тур была даже в сравне­нии с ямной гораздо бо­лее гетеро­ген­ным образованием. Фак­тически речь идет о рас­простране­нии определенного типа по­гребального обряда среди не род­ствен­ных генетически (что прослеживается по данным архео­логии и антропологии) попу­ляций. Но культур­ный импульс об­разова­ния, толчок общности был задан, начи­ная ещё с гори­зонтов Майкопа, со стороны Кавказа (куро-аракская культура) и Ближ­него Востока (от Восточного Среди­земноморья до Юж­ного Прикаспия). Вместе с тем происходило посте­пенное рас­плы­ва­ние, выдавливание ге­нофондом южного про­исхождения ав­то­хтонов или просачива­ние в их среду, что по­зволяет наме­тить примерную антрополо­гическую границу по Дону, выде­ляющую катакомб­ников Се­верного Причерноморья как пре­имуществен­ных по­томков ме­стного населения. Веро­ятно имели место про­никно­вения сюда выходцев и из Цен­трально-Запад­ной Ев­ропы, вплоть до Кав­каза, а часть ям­ного населения При­черно­морья могла об­ладать общими генами с более запад­ными по­пуляциями.

Оставляя под вопросом проис­хождение катакомбников, ан­тропологически по большей части вполне автохтонных, са­мым круп­ным или стремительным, миграционным по своей форме за весь период го­лоцена проникнове­нием насе­ления запад­ного происхожде­ния в Вос­точную Европу и тем бо­лее в степь и по ней в Азию сле­дует признать рывок позднеш­нуро­вого (и родственного ему катакомб­ного) населе­ния, поло­жив­ший на­чало КМК, вольско-лбищен­скому типу памятников, кругу па­мятников Потаповка-Син­ташта-По­кровка, срубной, алакуль­ской, елунин­ской, чао­холь­ской куль­турам. Особенно показа­тельна в этом отношении КМК – насе­ление близкород­ственное антропологи­чески фатья­новцам и балановцам (сред­неднеп­ровцы?) в интер­вале колес­ничного горизонта (2200/2100-1800/1600) за­полнило степное про­странство меж­ду­речья Ниж­него Дона и Нижнего Дуная. Его пря­мыми потом­ками здесь до фи­нала бронзы останутся носи­тели сабатинов­ской культуры, за­падные, за­днепровские со­седи срубников. Столь крупно­масштабных, массовых вливаний с запада ранее видимо не происходило. Демографические последствия пред­шествующих миграций афанасьевской и чемурчекской культур не могут быть пока точно и адекватно оценены. Особенно на фоне бо­лее слабой вообще археологической читаемости артефактов культуры дометаллических и донеолитических горизонтов, в среде которых оказались эти культурные мигранты (?). Но ка­кое-то просачивание, диффузия генотипов очевидно имели место в разные пе­риоды голоцена, в мезолите, неолите, энео­лите (карпатская медь хвалынской культуры в Поволжье) в Европе с запада на восток, что формирует си­туацию антропо­логической идентичности палеоевропейских португальцев, балканцев, днепровцев накануне и во время неолитических инвазий из Азии. В частности, морским путем могли быть свя­заны даже Нижнее Подонье и Западное Среди­земноморье.

Три­польцы, земледельцы и скотоводы, мед­ленно продвигаю­щиеся по плодородным почвам, ог­раничива­лись на востоке долиной Днепра и в основ­ном лесо­степью, а послед­ние этапы жизни по­сттрипольских культур характери­зует ви­димо депо­пуляция. Некоторые из них могли быть сме­шанными по проис­хождению, в частности, уса­товская имела в основе куль­туру Черновода. Населе­ние нео-энеолита Се­вер­ного При­чер­номо­рья обладало оче­видно рядом общих ге­нов с синхрон­ными по­пуляциями к за­паду и за счет генов ближнево­сточного про­ис­хождения, раз­носящих по Ев­ропе тех­нологии произво­дящей экономики, что отчетливо про­слежива­ется по пятну ми­тохонд­риальных ближ­невосточных типов, сов­падаю­щему до сих пор с ареалом ран­него неолита VI-V тыс.

В ранне- и сред­небронзо­вый периоды преоб­ладающим в европейской степи был вос­точный вектор расселений из оча­гов ямно-катакомб­ного культурогенеза (хотя заволжские ло­кальные типы уже то­гда же принялись за освоение Азии). Спустя тысячу лет, с фи­нала бронзы он восста­навливает свой приоритет до начала русской колониза­ции.

Определенные группы ямного и катакомбного населения могут рассчитывать в такой ситуации на ту или иную степень родства со шнуровым населением. В этом отношении интере­сен таксономический статус анатолийских языков в индоевро­пейской семье. Их изучение внесло серьезные корректировки в структуру и летопись индоевропейской семьи. На протяже­нии последних нескольких тысячелетий, следст­вием миграций становилось нарушение состояния языковой не­прерывности. При всех возможных взаимоассимиляциях, сдвигах (например, балканских со славянским, что особенно заметно для болгар­ского, или галль­ского с латынью), при столкновениях языков очевидным побе­дителем как правило оказывался один. Таксо­номическая пози­ция и геогра­фия в уже обозримой историче­ской древности анатолийского говорит как-будто о том, что это дериват осо­бой ветви, родст­венной ос­новной доли ин­доевро­пейцев, оста­ток, выжив­ший благодаря географической защи­щенности Ма­лой Азии, свиде­тельствую­щий о вероятном вхож­дении праин­доевропейского в бо­лее древнюю се­мью, которую он, наряду наверное с другими языками (родственниками эт­русского?) в бронзовом веке и к началу железа заместил и выместил. Следы пребывания ана­толийцев на Балканах име­ются, но здесь ана­толийский ис­чез in situ под накатами грече­ской, фракийской, фригий­ской, ил­лирий­ских волн, тя­готею­щих в своих истоках к широте Северного Причерноморья и Средне-верхнего Подуна­вья. Но и в Малой Азии анатолийский тоже был пришельцем, за долго до при­бытия сюда же, с почти про­тивоположной сто­роны акватории Черноморья фри­гийско-ар­мянского – 800-лет­ний интервал между анатолийским и то­харским все же не по­зволяет считать анатолийцев автохто­нами Азии. Математиче­ская хроноло­гия начала размежевания хеттского и лувийского превышает самостоятельный возраст всех индоевропейских групп и язы­ков за исключением тохар­ского – тут видимо сказы­вается фак­тор чрезмерно дальнеди­станционной мигра­ции то­харского, с одного края ойкумены на противоположный, внес­шей свои коррективы в математиче­ский возраст, может быть и несколько завышенный, и какие-то свойства тохарского могли оказаться приобретенными в ре­зультате дальней миграции. Если, конечно, пола­гать для пра­индоевропей­ского ближневосточное проис­хожде­ние, то анато­лийские могли бы являться частью следа, остав­ленного ност­ратами на пути в бассейн Балтики. Если же ин­доев­ропейский формировался уже в Прибалтике V-IV тысяче­летий и более сложными путями, то следует искать археологи­чески соответ­ствия более раннего отмежевания и миграции на юг анатолий­цев из общего со шнуровиками географического очага. Языко­вые свойства ана­толийских допускают такое уд­ревнение. Впрочем, про­никновения ин­доевропейцев в Азию могут удрев­нятся вплоть до горизонта Трои I. Если иденти­фицировать из­вестные индо­европейские группы со шнуровым ареалом, то анатолийские видимо уже занимали в то же время простран­ство к югу от него, в бас­сейне Дуная. Таким об­разом, возни­кает вопрос о географическом раз­махе и глубине индоевро­пейской истории. Дальше и раньше всех в шнуровую эпоху «запрыгнула» вероятно из культурных групп Франции чемур­чекская культура Предалтая. Её удобно вроде бы связывать с то­харами. Но её индоевропейство должно быть подтверждено наличием общих со шнуровиками компонентов.

Большим под­спорьем в прояснении ранних эта­пов индоевро­пейской исто­рии была бы возможность выявле­ния генетиче­ского (биологи­ческого) следа индоевропейских ми­граций. Особенно это важно в связи с социологической ха­рак­теристи­кой раннеин­доевропей­ского общества как патриар­хального. Возможно, что до сих пор такие следы можно обна­ружить в явлении не просто присутствия, а сопутст­вия в Азии европейских мужских га­плогрупп R1a и I2. При этом обе гап­логруппы принято счи­тать автохтон­ными, с палео­лити­ческими корнями в Европе, в отличии ска­жем, от гапло­группы R1b, для которой допускается и более позднее, вплоть до не­олита по­явление здесь.

Восстанавливае­мая евро­пейская мито­хондри­альная история уже сейчас по­зволяет сде­лать вывод о синхро­низации индоев­ропейской глоттохроноло­гии и резкого подъ­ема встречаемости в палеоос­танках гаплог­рупп европей­ского палеолитического происхож­дения – U, H, I. Приблизи­тельно около 2500 года они даже до­минируют коли­чественно над на­бором пришлых в Ев­ропе не­олитических жен­ских гено­мов, испытывающих тогда же, на­против, период рез­кой депо­пуляции, хотя в дальнейшем их компонент частично восста­навливается, но в целом где-то с началом индоевропей­ского века, отмеренного классической глоттохронологией, со­ставляю­щая неолитических генов неук­лонно и стабильно сни­жается. Сравнительно большая стабиль­ность гене­тического состава, преемственность к палеолиту на­блюдается на всем протяже­нии голоцена в Северной и Восточ­ной Европе. Но и в Восточной Ев­ропе индоевро­пейскую хроно­логию сопровождает возраста­ние присутствия североевропей­ской, прибалтийской мтднк U5 (U5a и особенно сравнительно более западная U5b) – основного за­метного маркера индоев­ропей­ской инвазии, на­ряду с родом мтднк H. Им сопутст­вуют в этом про­цессе видимо U4, U3, U2, I, T и другие гапло­группы, по меньшей мере поло­вина из которых, их ветвей (видимо все вариации рода U) – донеолитические авто­хтоны в Европе. По-видимому, в границах хроноло­гии и географии алакуль­ской куль­туры в этой части Азии заметно прибывают ев­ропейские ветви H и U. Маркерное значение U5 как-будто указывает на тяготение географии праиндоевропей­ской хро­нологии к Бал­тике. Мтднк Н сущест­вовала в Восточ­ной Европе по меньшей мере с неолита (в ме­золите Западной Европы севернее Пире­неев она пока не выявлена), но истоки видятся в популя­циях палеолита Юго-западной и Южной Европы с особенно замет­ным рас­селением вдоль атлан­тической акватории (как-будто с распро­странением мегалитизма в неолите), что также делает её присутствие в гене­тическом наборе ранних индоевропейцев знаменатель­ным. 

Возможно также заметная и существенная смена языко­вой культурой своего биологического носителя является рубе­жом указывающим на рождение праиндоевро­пейского, отде­ляю­щего его от облика гетерогенных состав­ляющих. В том случае конечно, если такой генетический сдвиг, во крайне мере су­щественный, действительно имел ме­сто, что в свою очередь зависит от маршрута ностратической основы, зане­сенной в очаг формирования КШК и который пока можно пы­таться про­кладывать в широком диапазоне от носи­телей мега­литических традиций, достигающих на крайнем се­веро-востоке своего рассе­ления (компактными массами) Балтики до энеолити­че­ских ско­товодов степной Европы. Автохтонизм праиндоев­ро­пейского в Европе, особенно в Прибалтике лежит пока це­ли­ком в области туманных пред­положений, поскольку Европа со всех сторон активно осваи­валась, переселенцами из среди­земноморской широты уже с началом голоцена, хотя наверное и менее мас­сировано, чем в неолите с его укрупненными общи­нами (вспомним триполь­ские «протогорода»), нахлесты­ваю­щими на редкозаселенные территории охотников и рыбо­ловов, практи­кующих лишь за­чатки доместикации не слишком вос­требован­ной при обилии дичи. Для расселений или пере­дачу техноло­гий по сети куль­турной непрерывности мезолита больше под­ходит сравнение с разжатой губкой, деформиро­ванной прежде наступлением ледника. Некоторые материалы северного, ев­ропейского про­исхождения в финальном палео­лите и мезолите Передней Азии все же не позволяют пока де­лать далеко иду­щих выводов о северной прародине ностратов, побывавших на Юге и вернувшихся затем с отступ­лением лед­ника назад в Ев­ропу – значение таких случайно-кратковре­менных перетасовок ещё теряется в пространственно-хроноло­гическом море неизведанного. Стати­стика археологии и па­лео­генетики оставляет за видимым дви­жением автохтонного насе­ления в голоцене на север из Пе­редней и Южной Азии роль предпочти­тельного пе­реносчика языковой культуры. Компо­ненты праин­доевропей­ской куль­туры и языка могли бы начать сплавляться ещё в ев­ропейских степях, чтобы достиг­нуть нуж­ной кондиции в бас­сейне Бал­тики. В русле этого маршрута уже давно сущест­вует мотив ин­доевропейства ямни­ков. Только вот для срубно-ала­куль­цев ямное и катакомбное про­исхождение со­всем не обяза­тельно. Участие европейских па­леоевропейцев гап­логрупп R1a и I2, мтднк U либо им родст­венных ветвей (корни генетиче­ского древа гап­логруппы R це­пляются на юго-юго-востоке в глубо­ком палео­лите за горные системы Цен­тральной Азии) в этом явлении ещё в Передней Азии слишком гипотетично.

Следует заметить, что повышенная склонность к мигра­цио­низму на евразийском степном про­странстве (вспом­ним общие среднестоговско-хва­лынско-ма­риупольские корни, типологию всего, доходящую до идентич­ности ямной и афа­насьевской культур – фактически всю евра­зийскую степь, от Пушты до ал­тайских пастбищ, ох­ватила в IV-III тысячелетиях какая-то языковая общность) ве­роятно представляет собой благоприят­ную среду для форми­рования такой патриархаль­ной культуры, какая восстанавли­вается по древнейшим из­вестным индоевро­пейским идиомам. И носители КШК имеют многие общие свой­ства, в материаль­ной культуре и генетике с этим евразийским миром, по краям которого рас­полагаются ностратические се­мьи - палеоевро­пейский антропологический мир объединяет Ев­ропу с древней степью. С другой стороны, ин­тенсификация скотоводства у но­сителей КШК за счет доли земледелия имеет такие же естест­венно-климатиче­ские пред­посылки, как и у обитателей степей. И не смотря на выхола­щивание в нашу эру Приуралья, Повол­жья и Подонья нашест­виями с вос­тока, име­ются надежные свидетельства ме­золити­ческих и не­олитиче­ских переселений в Восточную Ев­ропу из-за Черного и Кас­пийского морей. Перед­неазиатская Y-хромо­сомная гапло­группа R1b (её современные дериваты в Ураль­ском горном бассейне и по его краям) веро­ятно даже ос­вои­лась здесь раньше, чем в Западной Европе (она по сути воз­вращается в первозданную среду, от­куда, мо­жет несколько восточнее, с территории Средней Азии, вышла где-то на заре последнего оледенения, докатившись отдель­ной ветвью аж до Чадского моря в Африке) – то есть возмож­ности для южного происхож­дения и у ностратов, и у праиндо­европейцев име­ются. Но все же, скептицизм в отношении «кур­ганной» тео­рии не лишен ос­нования – при наличие общего ти­пологического сходства, даже общих компонентов генетиче­ского набора При­балтики с Востоком археологическая рель­ефность (остатки земледельче­ского быта, с которым бал от­лично знаком праиндо­европей­ский) другого маршрута для праин­доевропейского как азиат­ского мигранта через Малую Азию и Дунай заметно пока выиг­ры­вает. Например, культура ворон­ковидных кубков, представ­ленная в известной степени антро­пологическими ан­типодами большинства шнуровиков (несмотря на то что среднестатисти­ческий морфологиче­ский облик шнуро­виков и срубно-ала­кульцев уже не палеоев­ропейский), да и по общему харак­тер материальной культуры, сохраняющая посе­ленче­скую нукле­арность, чрезвы­чайно удобна как «перевоз­чик» в Прибалтику праиндоевро­пейского. Особенно, для то­харского, если при­дется искать его праро­дину на западной, француз­ской ок­раине. В то же время, какие-то степнообраз­ные, «кур­ганоооб­разные» культурные черты, достигают аж Ирландии в ранне­ямное время и проникали в Европу и в энео­лите. Их движете­лями могли быть к тому же и гапло­группы перед­неазиат­ского про­исхождения, способствовавшие в степи ста­новлению ското­водства. Но и степной энеолит мог быть скорее только переда­точной средой культурных дости­жений, в том числе и языко­вых в автохтонную неолитическую антропологи­чески ус­тойчи­вую почву Прибалтики. Заимство­ванные неоли­тические на­выки земледелия и скотоводства не мешали носи­телям куль­тур днепро-донецкой общности в бас­сейне Днепра (VI-III тыс.) ос­таваться преимущественными па­леоевропей­цами и автохто­нами, наследниками местных мезо­литических традиций. Род­ственные и синхронные с ними типы на западе станут биоло­гическим субстратом индоевропейской языковой культуры. Стать же ностратами, приобрести праин­доевропей­скую языко­вую основу этот генетический субстрат (лесной не­олит Польши, неманская?) мог еще в мезолите, ран­нем не­олите, индоев­ропеизироваться в результате быть может ар­хеологиче­ски не­уловимого процесса (не имеющего массо­вого выраже­ния), не дожидаясь КВК (ок. 4400-2800) или «на­шест­вий» энеолитиче­ских скотоводов с востока, под которыми может предпочтительней видеть возвратные токи (направлению рас­селения из палеолитических убежищ Европы) в среде палео­евро­пейского преимущественно по происхождению населения (азиатские типы R1a?), ак­тивно практикующих в степях новые средства передвижения (то же что энеолитические и бронзо­вые инвазии в Европу по Гимбутас). Возможно также некото­рые группы населения (например, представители Y-гапло­группы R1b), осваивающие Западную Европу, «делали крюк» через Европейские степи, даже Поволжье и Прикаспий, явля­ясь или становясь тем временем скотоводами.

 

6

 

Видимо при всех вариантах приходится говорить о чрезвы­чайной смешанности праиндоевропейского явления. Дунай­ский сценарий (посредством двух заметных культурных линий развития, соответствующим возможно языковым семьям древ­ности, - Старчево-Криш-КЛЛК-Триполье или Винча-Лен­дьел-КВК) лишь бо­лее зрим археологически, но оставляет за­метный же антропо­логический барьер. Он заметен в случае с бааль­бергской культурой (3800-3500) общности КВК на Эльбе, по археологическому облику вполне степной, ямнообразной, счи­тающейся потому иногда пришлой с востока. Антропология же ее носителей резко противопо­ложна степным и лесным прото­европейцам, более грациальна, чем у самых западных шнуро­виков.

Возникает ситуация, в чем-то напоминаю­щая проблему славянской прародины: есть ранне­славянские пражская и су­ковская культуры (как бы эк­вива­лент КШК), но возможности проследить их археологиче­ские истоки остаются минимальны вследствие и самого харак­тера материальной культуры и ка­кой-то почти стремительно­сти случившегося. Кстати и генети­ческий набор славян нашей эры и ранних ин­доевропейцев во многом схож, сохраняет выра­женную преем­ственность. У ран­них индоевропейцев (КШК, унетицкая) он даже кажется более автохтонен по со­ставу, хотя по линии мтднк прочно связыва­ется с очагом ви­димо неолити­ческой ир­радиации в высокогор­ном междуморье Передней Азии (Се­веро-западный Иран, Ар­мянское нагорье, Закавказье, Север­ный Ирак). Этот генетиче­ский сдвиг, всплеск присутст­вия па­леоевропейцев мог дубли­роваться и на языковом уровне.

Очень может быть, что ност­ратический ареал в Европе уже в неолите был очень широк, преплетался с северо­кавказ­ским, а праиндоевропейский был его своеобразным ответв­лением в Прибалтике. И по ха­рактеру со­временной эт­ногео­графии соз­дается впечатление, что индоев­ропейская «волна» была более поздней, перехлест­нувшей се­верокавказ­скую (при этом прасе­вернокавказский датируется VI-V тыся­челетиями – впрочем это «дно» лишь со­хранив­шихся в запад­ной Евразии сино-кав­казских языков). Неолити­ческие волны в Европу могли быть полилингвистичны, вклю­чать и но­стратов-протоин­доевропей­цев (даже на пути че­рез Балканы). Однако доми­нантным пра­индоевропейский стал видимо с уча­стием авто­хтонного евро­пей­ского генофонда, пе­реключивше­гося с охоты на ското­вод­ство и земледелие. Даль­нейшие изу­чения покажут, был ли он для него изначальным или приобре­тенным. Может чисто стати­сти­чески шансы быть изна­чальным у этого генофонда повыша­ются с вариантом движе­ния праин­доевропейского из ностра­тического очага, тя­нущего к геогра­фии евразийской степи (саму безлесую степь трудно считать самым желанным местом обитания, в периоды продук­тового изобилия, изобилия копыт­ной дичи, пастбищ она может притя­гивать население, кото­рому затем приходится приспо­сабли­ваться к условиям ариди­зации или покидать её), где мужская субкультура охотников мезолита также перерас­тала в куль­туру скотоводов. Почти ре­гулярно действовал ка­нал засе­ления Европы и транслитерации культурных явлений по сети лингво-культурной непрерывно­сти от Индии через Каспий и Арал (в ме­золите рогатые трапе­ции-микро­литы из Пакистана дости­гают границ Ев­ропы). Но эти возмож­ности также лишь отраже­ние заметной части ар­хеологических дан­ных при общей низ­кой ещё иссле­дованно­сти, позволяющее создавать «курган­ные» гипотезы. «Курган­ная» гипотеза (степ­ной энеолит-Чер­навода-Баден и КША) как одна из трех самых рабочих (к двум «ду­найским» – КВК про­тив КЛЛК и Триполья) может в большей степени лишь являться преломлением общих стадиальных процессов на континенте, в том числе перехода центральноев­ропейских групп населения к активному ското­водству. КША удобно сопоставлять с основным пулом индоев­ропейских язы­ков (без тохарского?), но её отно­шения с общ­ностью КШК до конца не ясны.

Тем временем, домезоли­тиче­ский (по меньшей мере, с пе­риода финального палеолита – периода таяния ледника, когда расширение обитаемого пространства могло «втянуть» в обра­зующийся гео­графический вакуум новые популяции, отдель­ные генотипы) возраст R1a в лесной Ев­ропе (доминирующий у муж­чин КШК и срубно-ала­кульцев) и очагами многообразия в бассейне Вислы, Висло-Неманском меж­дуречье – наверное ос­новной «ка­мень преткнове­ния» индо­ев­ропейской проблемы, которая тра­дици­онно ищет и очаг но­ст­ратов и сино-кавказцев в Пе­редней Азии. Вся ностратиче­ская макросемья, например, мо­жет быть свя­зана с путешест­виями гаплогруппы R1b, а R1a увязываться с сино-кавказской макросемьей, вклю­чающей и американскую семью на-дене, басков, буришей, кетов (и даже общей прародиной для макро­семей в палеолите в об­ласти, приле­гающей с какой-то стороны к Алтаю). А известный на се­годня генетический код ранних индоевропейцев – ре­зультат уже свершившихся пере­воплоще­ний энеолита–ранней бронзы. Вообще же гене­тическая и язы­ковая диверген­ции трудно­со­поставимы из-за хронологиче­ских разночтений. Может уточ­нение первой, осо­бенно для древно­сти поспособст­вует пре­одолению этих слож­ностей. Надо заме­тить, когда бы не появи­лись в Европе и кем бы не являлись в языковом от­ношении хо­зяева гаплогруппы R1b, эта ветвь ока­залась несколько подвы­тесненной авто­хтонными R1a и I, то ли на славянской памяти, то ли ещё раньше, в период шнуровых культур. Хотя древней­шие в Ев­ропе гап­логруппы I1 и I2, почти абсо­лютные монопо­листы Умеренной и Северной Европы верх­него палеолита, тоже ока­зались до­вольно периферийны в гор­ных бассейнах Балкан и Карпат, в Скандинавии – их рас­цвет осо­бенно для первой в большей степени связан уже с ис­тори­че­скими гер­манцами и славя­нами.

Вновь в этой связи может возникнуть вопрос об индо­евро­пей­стве но­сителей шну­ровых традиций. Пока однако, на фоне ар­хеоло­гически мас­штабных явлений теории выводя­щие индо­ев­ро­пейцев из Пе­редней Азии IV-III тысячелетий, Сред­него По­ду­навья III-II тыс. теряются в догад­ках и плохой ар­хеологи­че­ской читаемо­сти, разработан­ности по крайней мере для ин­до­европейской семьи в целом. Например, археоло­гиче­ские куль­туры, на кото­рые опирались Гамкре­лидзе и Ива­нов теперь уд­ревнены по меньшей мере на одну ты­сячу лет. Ха­рактерна в этом от­ноше­нии си­туация с майкоп­ской культу­рой (3700/3500-3000/2800) и май­коп­ским по­гре­бением «ца­рицы» – они вышли за рамки ближ­нево­сточ­ной, месопотам­ской пись­менной исто­рии и объ­ясня­ются в кон­тексте импульса в посту­бейдских тра­дициях (лейла-тепинская) и синхронных раннему и сред­нему Уруку явле­ниях Закавказья и Южного Прикаспия (куро-арак­ская, ас­трабадская). Для тео­рии Гам­кре­лидзе-Ива­нова, пред­полагаю­щей размещение пра­индо­ев­ро­пейского языка в преде­лах эне­олитических культур Вос­точ­ной Анато­лии, Северо-За­падного Ирана, Южного Кав­каза и Севера Ме­сопотамии в 5–4 тысяче­летиях, кажется единст­венно воз­мож­ным мостом пере­мещения языка являлись бы на­верное кав­казские культуры раннего бронзового века, кото­рые в этом случае должна были бы ока­заться материн­скими не только для катакомбных, но и для ям­ных, КША, а может и афанасьевской. Но материальные свиде­тельства та­кого раз­вертывания хотя и стре­мительны на про­странстве от Днепра до Волги, немно­гочисленны, не произ­водят впечатления гло­бальных миграций. Шесть из первых семи лас­точек мтднк афанасьевцев принад­лежности к W,J,K не проти­воречили бы по большому счету та­кому направлению развития событий (из рода U, U8 здесь только два представи­теля K), но правда, принимая во внимание преклонный воз­раст данных родов – скорее бы для бо­лее ранних эпох, чем майкопская. Седьмая же признается почти навер­няка как Н. И все это в совокупности согласуется и с ближне­восточным гене­тическим следом, не миновавшем и Восточную Европу некогда в мезо­лите, неолите, бронзе, и Волого-Уралье в частности – пока что наибо­лее вероятной родине афанасьев­цев. По мере изучения май­коп­ский феномен теряет облик культуры с посто­янной дислока­цией – это следы беспрестанно, мигри­рующего (Лейла-тепе, Майкоп, «степной Майкоп»), иногда с крупными ос­танов­ками (кратковременные поселения с тон­ким культур­ным слоем), с исходной «точкой» на горизонте се­вер­ного Убейда. По каким-то причинам группы скотоводов и ме­таллур­гов с довольно пока уникальной нижнемесопотамской, вполне этни­чески шумерской ан­тропо­логией чувствовали себя как дома в европейской степи, про­сачиваясь местами от Волги до запад­ных окраин (так назы­ваемый «степ­ной Май­коп»). Им мо­гут обязаны гильгамешев­ские мотивы на Кавказе и вероятно се­вернее. Была бы инте­ресна также воз­можность со­поставле­ния мифологизированного об­раза киш­ского лугаля Энтена и индо­европейского Одина. (Хотя феномен тэртерийских табли­чек Трансильвании, связанных в широком смысле с винчан­ским горизонтом и имеющих красноречивые ссылки к шумер­ской письменности, дает надежду проникновения такого сю­жета к предкам германцев путем через Эгеиду.) Ши­рокомас­штабная куль­турная диффу­зия комплекса позднего «север­ного убейда» до Се­верной Сирии, Закав­казья и даже Средней Азии и тип вытя­ну­тых убейдских захо­ронений, выяв­ленных также в Су­зиане, Луристане (интересно, что гораздо позднее Луристан станет юго-западным краем точечных кара­сукско-дандыбаев­ских микромиграций, охвативших судя по всему практически все пространство степей, от Дуная до Внут­ренней Монголии и транслитерирующих эстетические пред­почтения, послужившие фундаментом скифского звериного стиля), иногда окрашенных красной краской и резко контра­стирую­щих на фоне исключи­тельно скорчено-бочных захоро­нений Ближнего Востока, не­смотря на уже давно обра­щав­шееся вни­мание к аналогиям с захоронениями днепро-до­нец­кого круга (другие аналогии – энеолит Мариу­поля в Приазо­вье, Съезжего в Пово­жье, Кель­тиминар При­ара­лья видимо с одной палеолит-мезо­литической подос­новой) по-прежнему таят в себе какую-то может быть полез­ную ин­формацию для нашей темы. Причаст­ность восточ­ноев­ропей­ского, степного населения майкопскому феномену могут веро­ятно иллю­стри­ровать флаж­ковидные наконечники стрел май­коп­ской куль­туры, находя­щие аналогии в изделиях среднесто­гов­ско-хва­лынской общно­сти и находки двух «коне­головых ски­пет­ров» в Закавказской степи. Распространение ближнево­сточных ме­таллургических технологий усилиями майкопской культуры послужило одним из стимулов формиро­вания ямных древно­стей на большой тер­ритории. Подосновой для зарожде­ния им­пульса культурной диффузии из-за Боль­шого Кавказа могли оказаться в том числе непосредственно северокавказ­ские предмайкопские энеолитические па­мятники накольчато-жем­чужной кера­мики, входящие в круг аналогий среднесто­говско-хвалын­ской общ­ности. Если признавать в ис­торических гутиях тохар, то может быть их «претензии» к Ме­сопотамии обуслав­лива­лись дав­ними, ещё времен Эль-Убейда связями. (В этом случае гутии - «круп­ный рогатый скот, быки-коровы, ро­га­тые», т.е. прозва­ние по глав­ной «ценности» ско­товодов (ср. соотнесение сви­ньи «сво­его, домашнего живот­ного» со свой) или от общей ос­новы «пас­тись», «идти» (ср. стадо от стоять в том же значе­нии «пас­тись» или «стоять в за­гоне» или быдло «скот в стойле» от «стойла, крова, жи­лища»)? Быть может в одном семантиче­ском полем с гу­тиями находится и скотты на другом конце ой­ку­мены? Дру­гой семан­тической аналогией мо­гут являться не­кие мидийцы бу­дии (от «бык») у Геродота, а также лесные восточ­ноевропей­ские бу­дины («будийский»?), в чем нет боль­шого противоре­чия, по­скольку подсобное ското­водство с мел­кой коровой име­лось уже в хозяйстве носителей культуры ямочно-гребенчатой ке­рамики, рыболовов и охотни­ков, но главное само понятие но­сило смысл «кочевания», ук­лады­вающийся в рамки быта до­бытчиков бобра и поедателей ши­шек. Впрочем, тут, на севере допустима и балто-славянская основа буд-)

Т.е. ар­хеологиче­ский по­тенциал способный пока­зать воз­можности для индоев­ропеи­за­ции ши­роких пространств к концу бронзо­вого века, конкури­рующих со шнуровыми куль­турами теорий ещё слаб. Даже ям­ная куль­тура по прошествии вре­мени утра­тила былое «могу­щество». Способности, с другой стороны, КВК не кажутся те­перь такими всеобъемлющими  на востоке (с уверенностью можно говорить об импортах, заимст­вованиях, обменных опе­рациях с путешествиями, достигаю­щими майкоп­ских поселе­ний, быть может даже обусловлен­ными языковыми отноше­ниями изолированного шумерского языка с навахо-сино-кав­казской макросемьей), поскольку та же ям­ная общ­ность тя­го­теет к периоди­ческому удревнению своих восточных пре­де­лов. Ямная же культура Северо-запад­ного Причерномо­рья, ак­тивно рассе­лявшаяся в западном на­правле­нии, при всех своих кера­миче­ских и прочих заимство­ваниях, выделяю­щих её на общем фоне (ср. триполь­скую ке­рамику усатов­ской), и сравни­тельно ран­ним возрастом об­ла­дает ви­димо вос­точным, из степ­ного По­днепровья импуль­сом форми­рования и в архео­логии (пост­стоговские культурные типы), и в ан­тропо­логии.

По­каза­тельна в этом отноше­нии и популяци­онная устойчи­вость в бас­сейне Днепра с палео­лита – пришедшие когда-либо из Пе­редней Азии гаплогруппы, R1b, мтднк N1a и другие почти обте­кают его (или потеснены историческим славянским рассе­лением). Несмотря на включение куль­тур­ных и генети­че­ских компонен­тов, позво­ляющих делать ме­зо­литиче­ские, не­олити­ческие, энеолитиче­ские прорывы, до­гоняя более юж­ных сосе­дей (среднестогов­ская энео­литическая счи­тается на дан­ный момент результатом ком­бина­ции элементов сурско-горно­крым­ской общности и днепро-до­нецкой предстепной или ниж­недон­ской мариупольской и антропологически при некото­ром свое­образии в полней мере признается автохтонной, с ме­золи­тиче­скими корнями и аналогиями на запад до Звейниеки в Восточ­ной Прибалтике), местная среда про­из­водит время от вре­мени само­бытные куль­турные типы, спо­собные сосуще­ство­вать и состав­лять конку­ренцию другим культурам (позд­неэне­олити­ческие так называемые постмариу­польские погре­бения с вы­тянутым по­ложением умерших, счи­тающимся «се­верноевра­зийским», или «лесным», «ренессанс» в брон­зовом веке во­ротнич­ко­вой керамики мариупольского типа). Стоит предпо­ла­гать, что для на­следников палеоли­тиче­ских и мезо­литиче­ских гори­зонтов Причерноморье остава­лось своим, не­смотря на пе­рио­дические переселения сюда из-за моря (как бы «Ве­ликая Свитьёд»?). Трудно пока говорить о том на­сколько сдвинутым вообще в ре­зультате ми­граций в не­олите или энео­лите могло бы оказаться здесь язы­ковое со­стояние, если ко­нечно ностра­тический-про­тоиндоевропейский не при­шел сюда в обход или через Черное море (Каспий) из Перед­ней Азии. В целом, за может быть некоторым исключением крымских культур, для формирования всей плеяды заметных культурных образований неолита и энеолита степного При­черноморья автохтонную культурную и антропологическую ос­нову следует пока считать опреде­ляющей. В сравнении с ду­найским восточ­ноев­ропей­ский не­олит (керами­ческий, но пре­имущест­венно произ­водя­щий почти повсеместно не раньше  конца не­олита) и мариу­поль­ский энеолит выглядят очень са­мостоя­тельными. Вытяну­тый обряд погребе­ния никогда здесь видимо не исчезает. По­суда ниж­немихайлов­ской культуры позднего энеолита степ­ного При­черноморья (на среднестогов­ской основе) несмотря на некото­рые заимствова­ния триполь­ского и может кавказ­ского харак­тера (ввиду чего иногда даже предлагалось её не­местное про­исхождение) изготавлива­лась с добавлением в тесто ракушки – состав теста и прин­ципы фор­мирования со­суда являются са­мой кон­сервативной частью ке­рамики. И к тому же она входит в не­олитический ареал штри­хованной, расчесаной керамики (с по­верхностью до орнамен­тации обра­ботанной гребнем, щепой, пучком травы), лишь в железном веке сузившимся до восточ­ной части Балтийского бассейна. Новый энеолитический вос­точноевро­пейский и мес­тами запад­ноевропейский способ по­гребения на спине с по­догнутыми но­гами (впервые в Наль­чик­ском могиль­нике), ставший в послед­ствии визитной кар­точкой ямной (и афанась­евской) куль­туры, возможно является ре­зультатом уве­личения культур­ного, идеологического обмена, подвижниче­ства (но ещё ждет своего смыслового прочтения).

Можно почти с уверенно­стью гово­рить об участии КВК и на­следников тради­ций Стар­чево-Кёреш в сложе­нии пра­индоевро­пейцев, но оста­ются со­мнения для них в язы­ковом приоритете. Быть может, сущест­вующая глот­то­хронологиче­ская модель не отражает ре­альной картины ди­вергенции пра­индоевропейского, имея дело с её конечным ре­зультатом, но её соотношение с археологией шну­рового го­ри­зонта видится достаточно удобоваримым для за­ключения оп­ределенных вы­водов. В конце концов, шнуро­вой горизонт можно пытаться выводить от одного из дунай­ских, но кажется в этом случае лингвистическая модель как раз не бу­дет учи­тывать всего ка­жущегося многообразия археологиче­ских за­датков Винчи и Старчево-Кёрёш. Привязка праиндоев­ропей­ского к диверген­ции не­олита, которая теперь значи­тельно уд­ревни­лась, почти де­вальвирует ценность классиче­ских лин­гвисти­че­ских подсче­тов. Поздненеолитическая куль­тура Винчи (5200-4500), успе­вает «зацепиться» за период праиндоевро­пейского языка (до условного 4670 года до н.э. разделения с анатолийским). Но новый праиндоевропейский язык 3810-3350 годов до н.э. (уже без тохарского) КША или раннешнуро­вого комплекса (хроно­логически с ним уживается Баден ин­терпретируемый нередко как целиком или часть ана­толийской принадлежности) отде­ляет от нее тысяча лет.

В качестве ещё одной гипотезы, которая скорее всего ока­жется неверной, можно предложить вариант формирования импульса протоин­доевропейской основы в па­мятниках средне­стоговского круга (5300-3600), перемес­тив­шегося вдоль Дуная (Чернавода, Болераз-Баден) по проторен­ным пу­тям земле­дельче­ских культур и/или параллельным и не­зависи­мым се­верным путем, вдоль северного склона Карпат, сквозь Трипо­лье в Цен­тральную Европу и Южную При­бал­тику, где он всту­пил в ста­дию праин­доевро­пейской языковой и ге­нетиче­ской ос­новы (без анато­лийских и наверное тохарских). По-види­мому, речь можно вести о консолидации родственных протоев­ропейоид­ных в антропологической ос­нове популяций от Бал­тики до При­черноморья (можно срав­нить это с формированием общности мариупольских куль­тур воротничковой керамики раннего эне­олита Восточной Ев­ропы, растянутой от Нижнего Подонья и Северного Приазовья до Урала и за Днепр). Хотя ре­шающая, культуртре­гер­ская за­слуга могла при­надлежать ка­кой-то од­ной лингвис­тиче­ской группе, перемес­тившейся с вос­тока, из ареала пост­стоговских культур, нижне­михайлов­ской, дереив­ской (самый «шнуровой» постстоговский культур­ный тип), подталкиваемой к примеру процессами формирова­ния ямных культур (где-то от 3700-3600 годов для самых вос­точных и са­мых западных ло­кальных ямных культур). Как те же процессы с другой стороны ойку­мены послужили причиной формирова­ния афанасьевских древностей на Алтае – «сбор­ной» различ­ных культурных и ан­тропологических явлений между Днепром и Уралом. КША (очаг в Северной Польше и аналогии и арте­факты дотягивающие на восток до Кавказа) сти­мули­ро­вала эволюцию культуры у насе­ления По­неманья и По­вис­ле­нья, Верховьев Припяти, сыграв­шего далеко не послед­нюю роль в формиро­вании шну­ровых культур, но и сама она при всех на­следствах или заим­ствова­ниях от КВК от­крывает новую куль­турную типоло­гию в При­балтике и Цен­тральной Ев­ропе, на территории прежде за­ни­маемой культу­рами – наслед­ни­цами дунайского неолита – ти­пологию с пре­обладанием ско­то­вод­ства в хозяйстве. И по­хоже её отношения с этим блоком были не всегда мирными – она как-будто рас­чищала площадь для КШК.

Для ям­ной были важны импульсы формиро­вания из хва­лынской культуры и вос­точ­но­стогов­ских (фор­мировав­шихся при той или иной сте­пени участия среднесто­говской культуры, её населения) доно-волжских ти­пов (прежде всего репин­ского). Корен­ная средне­стогов­ская Днепро-Донец­кого между­речья была для них почти суб­стратом (хотя смены насе­ления в Поднепровье не происхо­дит, репинская культура мес­тами про­никает сюда, способствуя эволюции культуры здесь в ямную сторону) – это родст­венное пра­индоев­ропейцам насе­ление с более мо­жет быть даже вос­точ­ноностра­тическим обли­ком языка. Тем же восточ­ноностра­тиче­ским об­ликом (прафин­ским) уже могли обла­дать языки глубин­ных об­ластей леса Ев­ропы. (Допустим, некоторые гипо­тетические возможно­сти ме­талличе­ских веков для растягива­ния финно-угорской ойку­мены на юго-восток, вплоть до Сред­ней Азии скорее её увели­чивают, чем переме­щают. Классиче­ские финноугорские куль­туры же­лезного века – это прежде всего культуры потре­бите­лей ко­нины, который признак харак­тери­зует по-видимому даже но­сителей имень­ковской куль­туры. Можно было бы ска­зать в данном случае об иранском влиянии, но конеедами были и первые носители производя­щего неолита степь-лесо­степного Заволжья и Заура­лья, како­вая традиция добытчиков бизона и лошади уходит в па­леолит, где встречается на много шире.)

Такая ги­по­теза ис­хо­дит из пред­ставле­ния о западноно­стра­ти­ческих язы­ках как языках фор­мировав­шихся в контак­тах с другими языко­выми систе­мами, представ­ления о принад­леж­ности пра­индо­европей­ского пре­имущест­венно мужской по­ло­вине попу­ляции и омо­ложения глоттохро­нологии, поскольку кроме ана­толий­ских (некоторые особенно­сти анатолийских можно пы­таться трак­товать не как отраже­ние архаичного со­стояния, но и как след­ствие пиджи­назии языка) все индоевро­пейские языки можно было бы при­урочить к шнуровому гори­зонту ар­хеоло­гии. Хро­нологии же классиче­ского лингвистиче­ского от­счета праиндо­европейцев соответст­вовала бы какая-то энео­литиче­ская культура первой половины–середины V тыся­челетия, т.е. в нашем случае среднестоговская (или шире - среднестоговско-хвалынская общность). Которая в свою оче­редь создается с участием населения, генотипов медленно продвигающихся на восток по течению заданному ещё в евро­пейских рефугиумах ПЛМ.

В этой связи для то­харов (Та­рим?) можно ис­кать альтерна­тивное че­мурчекскому, более восточное по гео­графии реше­ние. Воз­можно тонкая нить сов­падений спо­собна связать Та­рим, например, с севе­рокав­казской и постма­риупольской (на­звание обязано прежде всего вытянутости костяков, другое название - квитянская) куль­ту­рами, характе­ризуя то­харский ранней сту­пенью праин­доев­ро­пейской языко­вой ли­нии разви­тия или восточной областью ареала протоин­доевро­пейской языковой непрерыв­ности, кон­так­ти­рующей с восточ­ным ност­ратами и тяготеющей к днепро-до­нец­кой мезо­лит-неолитиче­ской области и иже с ним до Бал­тики. Ладьеоб­разные очерта­ния ряда днепро-донец­ких неоли­тических могил также кос­венно могут сближать их с тарим­скими погребениями в лодке.

Индоевро­пей­ство федоров­цев сле­дует пока оста­вить под вопросом ввиду яв­ных у них черт куль­турно-антро­пологи­че­ского автохто­низма, тянущего к вос­точ­ноност­ратиче­скому языковому про­странству. Прослежи­ва­ется четкое отли­чие при­каспийских ям­ников и ранних ката­комбников, которым ближе всего оказываются фе­доровцы, даже от ямников Повол­жья. Другие схождения федоровцев уводят к группам более гипер­морфных массивных катакомб­ников Подонья, Предкавказья, Украины с местными палеоев­ропейскими корнями, северокав­казцам, полтавкинцам. Веро­ятно важно, что в эпоху КВК фе­доровцы мало участвуют в формировании саргаринско-алексе­евских степных популяций, у которых европеоидность каче­ства, как у алакульцев, проти­воположного федоровской клас­сической протоевропеоидности даже усиливается. Однако у федоров­цев уже обнаружена Y-гапло­группа R1a1a, более за­падная по происхождению. Индоевро­пей­ство федо­ровцев воз­можно оказа­лось бы даже более пред­поч­тительным для теории диа­мет­рально-противо­положного плана, отвер­гающей индоев­ро­пей­скую принадлеж­ность всего конгло­мерата культур от саксо-тюрингской шнуро­вой до оку­невской и свя­зывающих их, на­пример, с финно-уг­рами. Но надо заме­тить, что антропо­логи­ческая составляющая, напри­мер, более юж­ных, неолит-энео­литических теорий, про­дол­жающих и раз­ви­вающих лин­гвисти­ческую концепцию Гам­кре­лидзе-Иванова, теря­ется в неопре­деленности, чехарде, осо­бенно если оста­ются в рамках её хронологии. По другому, придется тогда обосновывать всеми доступными средствами почти максималь­ное расхожде­ние но­сителей индоевропейских языков в преде­лах западного расо­вого ствола уже в IV-III ты­сячелетиях. В том числе для вари­анта фундамента праин­доев­ропейского в популяциях типа своеобразных каспийских ям­ников (брахи­крания, средневысо­кий или высокий свод, низкое и широкое лицо, низкие орбиты, резко высту­пающий нос), которым при­дется искать биологиче­ских родст­венников на западе. Что при имеющихся данных по ряду признаков более перспективно для эпохи неолита (днепро-до­нецкие серии), позволяя в целом характеризовать популяции и ямников Прикаспия, и федоров­цев как архаизи­рованных и видимо автохтонных изолятов бронзы. (Антропо­логическая от­носительная однородность шнуровиков и ала­кульцев, даже при определенном автохто­низме срубников вы­глядит таким образом более многообе­щающей.) Вообще же со­временные вос­точно­ностра­тические семьи, например, финно-угров, алтай­цев, по тем же классиче­ским лингвистиче­ским оценкам молоды даже по срав­нению с индоевропейской (хотя алтайцы по мере изучения постепенно удревняются). Их со­времен­ная струк­тура (вычленявшегося ранее урало-дра­видо-алтай­ского кон­ти­нуума в составе восточ­ных ностра­тов) сфор­мирова­лась словно после при­лива в Азию индоев­ропей­цев во II ты­сячеле­тии, а современ­ная гео­графия – после от­лива тех же индоев­ропей­цев из степей, начавшегося на фи­нале бронзы. С ве­ро­ятным ис­ключением для финноязыч­ных наро­дов в Восточ­ной Европе и вообще финно-угров, кото­рые как-будто с каких-то незапа­мятных времен об­живают Се­вер Евра­зии – границы их обита­ния от Балтики до Енисея ме­няют только широту, а за Енисеем на языковое род­ство с уральцами претендуют юка­гиры (или с алтайцами). Воз­можно подпоркой догадки о био­логи­ческих корнях ностратов в па­леолитической Южной Си­бири послужит корре­ляция гео­гра­фии уральских языков с гео­гра­фией Y-гапло­группы N с ро­ди­ной примерно где-то в Монго­лии. Правда, та­кие допущения кажется слишком односторонне свя­зывают ди­вергенцию Y-гап­логрупп и языко­вых семей, даже распространение матери­ально-культурных явлений способно порою оказываться об­ратнонаправлено движению популяций.

Абашево при кажу­щееся культурной при­частности (по кера­мике) к культурному кругу Потаповка-Син­ташта-Покровка не прояв­ляет антрополо­гической идентично­сти по отношению к шнуро­вым и парашну­ровым культурам, демонстрируя очень усредненные показатели вообще по большинству антропомет­рических значений (хотя Абашево форми­руется под стимулом Фатьянова), что вместе с ямно-ре­пинским проис­хождением по­зволяет предпо­ложить в нем «бо­лее» финно-угор­ское со­дер­жание. Попытка расширения энео­лити­ческого индоевропей­ства до Восточных пределов Европы «дает шанс» на индоев­ропейство или параиндоевропейство не только абашевцам, но даже афанасьевцам Алтая, для которых были приоритетными при­уральские, заволжские, прикаспий­ско-приаральские куль­турные связи (хвалынско-прикаспий­ские), а по антропологии даже прежде всего среднестоговские (по сомотологическим данным – днепро-донецкие). В случае с афанасьевцами авто­хтонизм происхождения кажется менее вероятен, чем это до­пустимо для федоровцев, не смотря на большую древность первых. Афанасьевцы, во-первых, пред­ставляют собой меха­ническую смесь нескольких антропологи­ческих ти­пов из арсе­нала попу­ляций от среднестоговцев до катакомб­ников в меж­дуречье Днепра и Урала, а во-вторых слишком ра­зительны схождения ямной и афанасьевской куль­тур. Нако­нец, надо сказать об от­сутствии пока возможности связывать культуры афанасьевцев и таримцев. Указывают также на возможность говорить о сохранении какого-то афа­насьевского наследия в культуре народов Севера Западной Сибири.

 

7

 

Таким обра­зом, лингвис­тиче­ская интер­пре­тация культур­ных общностей степи эпохи бронзы распола­га­ется в спектре от анатоло-тохар­ских (по крайней мере, для за­падных ямных и катакомбных культур в Причерноморье, где известны эле­менты, вещи культур шну­ро­вого блока, существует такая веро­ят­ность) до урало-алтай­ских язы­ков. О су­ществовании в Вос­точной Ев­ропе других западных ностратов, картвелов или аф­разий­ской ветви ностратов при нынешнем уровне знаний «ос­тается только мечтать».

Юг Вос­точ­ной Ев­ропы благо­приятен для то­хар­ского (то­хар­ской общ­ности язы­ков) и по языковым и по ис­то­рическим со­обра­же­ниям: связи (в порядке убывания) с фрако-фригий­ским (его реми­нисценцией – армян­ским), находив­шемся видимо в юго-восточной части основного праиндоевро­пейского пула языков, ана­то­лийским, кельто-ита­лий­ским, балто-сла­вянским, герман­ским и грече­ским и более позд­нее тесное сближение с се­верными индо-иранскими, агг­люти­ни­рующее урало-дравид­ское влияние (ве­роятно сущест­вова­ние «пере­ходных» язы­ков), экспорты или общие изо­глоссы с пра­тюрк­ским и вообще алтайскими (корей­ским).

Кен­тум­ное со­стояние праиндоевропейского или окайм­ляло са­тем­ный суб­страт, либо сатемную «глу­бинку», ви­димо весь юж­ный сектор праин­доев­ропейской ой­кумены, по мере расши­рения индоевропейского ареала или переместилось с востока на за­пад. В этой связи была бы инте­ресна локализа­ция геро­дотов­ских ге­лонов изначальных эл­линов – фоноло­гически, по крайней мере, похожих на селян-эллинов.

По-ви­димому, не со­всем ещё осознан­ная археоло­гиче­ская меша­нина энео­лита—ранней бронзы ев­ропейской степи (мариу­польская общ­ность и сред­нестоговско-хвалынская на одной территории, но­водани­лов­ский «гори­зонт», постмариу­польская и нижнеми­хайловская культуры и разнооб­разные культур­ные типы При­чер­номорья позднего энеолита) обязана разной сте­пени вклю­че­ния куль­турных и антрополо­гических компо­нен­тов Ближнего Востока, Триполья.

После того как Европа погасила, по­глотила первую волну (где-то земли были ос­тавлены, где-то индоев­ропейцы будучи в мень­шинстве ока­за­лись асси­милиро­ваны, где-то про­исходили лин­гвистические сдвиги) из очага индоев­ропейцев, теперь расши­ренного к за­паду и югу (ККП) по срав­нению с ранним шнуро­вым ареалом, на этапе КППУ и Галь­штата нача­лись но­вые рас­селе­ния, под­гото­вившие плац­дармы прародин истори­ческих индо­европей­ских языко­вых групп же­лезного века (ил­лирий­цев, италийцев, кельтов, гер­манцев и славян).

Реликтовые языки Западной Ев­ропы не про­являют явных но­стратических свойств, но сущест­вование здесь ност­ратов, на­пример параафразийцев или иных воз­можно. Тут мо­жет мно­гое будет зависеть от разрешения воз­раста до­мини­рующей на Западе Y-гаплогруппы R1b. Возможность ин­доевро­пеизации с запада могла бы опираться на мегалитиче­скую теорию, кото­рая ар­хеологически тем не менее пока наиболее ущербна. Подтверждаются сре­диземно­морские связи дольменной куль­туры Кавказа, но по большому счету использо­вание камня в погребаль­ной практике наверняка зачастую но­сило конвер­гентную при­роду и зави­село от нали­чия материала (например, использо­вание камня в погребениях Балтий­ского бас­сейна, его восточ­ной части – побочный результат расчисток литологиче­ской по­след­ствий лед­никовых дрейфов, или «дольменное» оформ­ле­ние мо­гилы палеолитического мальчика из прибай­кальской Мальты).

Индоев­ропеизация в русле ответ­ного и встречного новода­ни­ловцам, ямникам и шнуровикам движе­ния носителей ККК (носители преимущественно гаплотипа R1b), че­мурчекцев (если подтвердится их происхождение с территории Франции) и дру­гих «западни­ков» видится пока малове­роятной – прямые наслед­ники шну­ровых традиций восстанав­ливают статус-кво. Весь материаль­нокуль­турный облик, вместе с оди­ночностью погре­бений, по­пуляри­зацией вытянутости кос­тяков и их распо­ложения «на гори­зонте», а к концу культуры популяри­зация трупо­сожжения и антро­пология ККП соз­дают ощущение «степ­ного дежавю» в Европе, очеред­ной «волны» с востока или же с се­вера. Феномен культур боевых то­поров Северной и Восточ­ной Балтики, фать­яновской обязан периоду резкого по­тепле­ния на планете во второй половине III тыс., когда лесо­степные фак­тории про­двинулись далеко на север. Впоследст­вии шну­ровые традиции на Севере Европы сходят на нет, но могли бы послу­жить ис­точником «степных» черт ККП.

В Евразийской степи уже в первой волне, точнее на её вто­ром дыхании (2300/2200-1600/1500) индоев­ропейцы достигли куда боль­ших результа­тов. Растянутое срубно-алакуль­цами от Днепра балто-славяно-ка­фиро-иран­ское са­темное простран­ство на го­ризонте валико­вой (реми­нисценция вере­вочки зака­танной в венчик в неман­ской куль­туре?) кера­мики растворило и вы­толкнуло на пери­ферию про­чие ин­доев­ропей­ские группы и родственные им в той или иной степени об­разова­ния (про­сматривающиеся по культуре и ан­тропологии до Кельтеми­нара, по языку скреп­ляющего навер­ное уральцев, алтайцев и дравидов). Давно об­ращено внима­ние на преимущественно авестийские, чем веди­ческие соот­ветствия Синташты, да и во­обще всего срубно-андро­нова. Исхо­дия из гипотез о поздней (языковой союз) или вторич­ной куль­турно-языко­вой консоли­дации ин­доариев и иранцев и возможности кавказ­ско-южнокас­пий­ского маршрута продвижения тохар на восток, можно предположить тот же путь и для протоин­доариев (а также дардов, кафиров?), в «хвосте», по следам тохар, от­ветвлением коего были индоарии Митаннии в Северной Месо­потамии. (Современная демография гаплогруппы Z93 рода R1a в Азии, для которой существует ве­роятность отождествления с индоевропейскими миграциями, может и не давать надежных поводов для установления путей в Индию – она приобретает окончательные очертания уже по­сле инвазий алтайской язы­ковой семьи.)

Можно предположить, что формирова­ние типов погре­бений кремаций в неолите-энеолите Европы и их массо­вое за­тем распростра­нение у индоевропейцев стало, с одной сто­роны, наследием автохтонных европейских посмерт­ных пред­ставле­ний харак­терных для лесных широт и допус­кающих или пред­полагаю­щих кремацию (интенсивный способ уничто­жения ма­териаль­ной оболочки, изначально возможно высоко­ранжиро­ванный или календарноприуроченный, жертвенный), соеди­ненных, с другой стороны, с ин­гумаци­онной практикой (на­пример, неолитические, прежде всего детские ингумации в со­судах), развитие которой в мезолите-не­олите стимулиро­валось по­треб­ностями общения с социально­значи­мыми индивидуу­мами (культы родовых пред­ков, культ го­лов), идеями воз­ро­ж­дения. (В не­олите Ближнего Востока кремация встречается редко, как и всюду до развитого неолита, не чаще чем в авто­хтонных доне­олитиче­ских и неолитических культурах Европы – самая пред­стави­тельная группа из семи погребений принад­лежит халаф­ской культуре Месопотамии с корнями в неолите Северо-запад­ного—Северного Ирана.) Наверное, в основном чем более автохтонны популя­ции и са­мостоятельны культуры в Европе, тем более незримой будет их погребальная обряд­ность, будь то кремация или на­земно-над­земная экскарнация, «воздушные» погребения.

На средизем­номорской широте крема­ция становиться массо­вым явлением, по-видимому с рас­селе­нием на юг индо­европей­цев, воспри­нявших в поздне-по­стшну­ровое время на территории между Средним Подунавьем и Бал­тикой в про­цессе формирования уне­тицкой (2300-1700) и культуры кур­ганных погребений (1700-1200) обряд ингумации кремиро­ван­ных ос­танков в ем­кости, возможно также вследст­вие дей­ствия прин­ципа погре­бальной традиции данной мест­ности (особенно при наличии родства с населением этой мест­ности). Ещё раньше, стимулированная вероятно Чернаводой (4000-3200) болераз-баденская общность (3600-2800) включала на своей террито­рии культур­ные группы, продол­жавшие тради­ции местного не­оолита и раз­вивавшие кремаци­онную обряд­ность в Среднем Подунавье в дальнейшем (Болераз, Костолац (3300-3000), Ву­чедол (3000-2600), Мако-Косиха-Чака, Надьрев (2200-1900), Хатван (2100-1700) и Коштяны).

Степь, где по версии находился импульс формиро­вания пра­индоевропей­ского явле­ния, под­верженная с мезо­лита воз­дей­ствию ближ­невосточного очага культуроге­неза, демонстри­рует на относительно мест­ной популяци­онной почве становле­ние форм подземных ингу­ма­ций. Хотя, подзем­ная ингумация при общей вообще низ­кой встре­чаемости нико­гда не была чу­жда и европейцам па­лео­лита, так что вытяну­тые и даже может быть скорченные на спине костяки Юга Восточной Ев­ропы ти­пологически ближе обрядности Сун­гиря, чем Ближнего Вос­тока. Распространяв­шиеся с юга в не­олите-бронзовом веке обычаи доль­менных, склеповых, ката­комбных, ямных (с пере­крытием или его дериватами) погре­бе­ний разви­вают идею по­гребения в обитаемом или оставлен­ном жи­лище, которыми ко­гда-то могли служить природные ниши, пе­щеры. С юга же рас­пространяется идея о подземном обита­лище душ (типа Аида, Хеля, Яма) и яме, как средстве перехода в мир иной, чисти­лище.

До­минирова­ние погре­бений крема­ции свой­ственно впервые ви­димо куль­туре на­кольчато-лен­точной ке­рамики (4700-4400), продол­жающей традиции КЛЛК (5700/5500-4500/4100), но также ве­роятно и европей­ские мадленские (охотничьи) и до­живающей свой век в Польше, что служит част­ной археологи­че­ской иллю­ст­рацией постепенного выдав­ливания в масштабе материка автохтон­ными европейскими генотипами при­шлых азиатских на протяжении среднепозднего неолита и энеолита. (Правда, в дальней­шем на централь­ную часть КЛЛК на­слаива­ется Лен­дьел (4900-3400) с компо­нентом, через Винчу восхо­дящим к неолиту Пло­дород­ного по­лумесяца в Азии – вто­рая по боль­шому счету волна не­олита.) Со времен наколь­ча­той пер­вой культурой со сплошной крема­цией стано­вится Бо­лераз Слова­кии и Мало­польши, от­куда до постлужиц­кого вре­мени дожи­вает и вновь популяри­зируется подкло­ше­вая об­ряд­ность.

Для Триполья можно пола­гать или бытование сверхъ­идео­логоем­ких способов от­правле­ния умер­ших при по­мощи то ли кре­ма­ции, то ли на­зем­ной ча­тал-хююк­ско-зороаст­рийско-ти­бетской экскарнации, или более архаич­ных практик типа ин­дей­ских над­земных или от­правле­ний по воде. Фрагментиро­вано из­вестная антропология три­польцев через цепочку КЛЛК-Стар­чево-Кё­рёш-Неа Никоме­дия уводит к раннему Чатал-хююку, на ши­роте которого, в ареале обитания грифов зарож­даю­щаяся не­олитическая рели­гиоз­ность вырабо­тала традицию скармлива­ния останков жи­вотным (птицам и псам плотояд­ным). Тра­ди­ции Чатал-хююка могли быть и син­кретичны, раз­нообразны (включали захороне­ния под полом жилищ, древне­ближнево­сточный культ голов). Можно также обратить внима­ние на гео­графию Мертвых речек и ориента­цию погребений на течение рек (параллельно или перпенди­кулярно) в Европе. На протяжении тыся­челе­тий три­польцы вступали в кон­такты с конг­ломератом культур на ос­нове днепро-донецкого мезолита, ас­симилиро­вали и даже творче­ски развивали привне­сенную вос­точно­европей­скую ке­ра­мику (например, орнамент «жемчу­гом», шнуром, ракушку в керами­ческом тесте), вместе с её ав­то­рами и наверно постав­ляли соседям свой собствен­ный ан­тропологический и генети­че­ский мате­риал. В конечном итоге по­сттриполь­ские культуры стано­вятся раз­ношерстны в куль­тур­ном отно­шении, но все вместе в целом активизируют ското­водческое направление хо­зяйства, не­сколько выравни­ваясь по ХКТ на восточных сосе­дей. В посттрипольское время степ­ным (курганным) культурным ти­пам с три­польским компонентом свойст­венны огненные ри­туалы при по­гребениях, а самая се­веро-восточная софиевская культура (на месте будущей Рус­ской земли X века) неожи­данно демонстри­рует наряду с ингу­ма­цией (и некото­рыми вполне ближнево­сточными проявле­ниями), как-будто бы в ре­зультате какого-то единого прин­ципа взаимодействия, об­ряд­ность сходную с бо­леразской (но без курганов), абсолютно преобладающую в финале культуры. Культуры Зимно-Злота и Волын­ская почти замыкают две эти об­ласти. Но в дальнейшем для лесостепной кома­ровской, в от­личие от лесных тши­нецких кремация не ха­рак­терна. Стоит по­лагать, трипольцы, даже если мужская поло­вина их генети­че­ского кода имеет мало об­щего с индоевро­пей­ским, что-то оста­вили преемникам. Не ис­ключен вклад Триполья в популя­риза­цию приема орна­мента­ции классиче­ским шнуром у насе­ления одноименных культур. Несмотря на общий невысокий процент значения, за­имство­ванный из Сре­деного Стога (где преобла­дает особенно к вос­току от Днепра, перевитый, намо­танный на основу шнур, ин­терпретирующий днепро-донецкую гребенку, и тоже не са­мый популярный штамп) классический шнур полу­чает более яркое и последова­тельное развитие в дошнуровое время в Триполье.

Итак, мас­совая ар­хеоло­гически читаемая кре­мация по­явля­ется как сим­биоти­че­ское явление в областях ин­тенсивной ме­тиса­ции не­олитиче­ских пришельцев и евро­пей­ских автохто­нов, по­сте­пенно рас­ширяя свой ареал до больших лесных мас­сивов Вос­точной Ев­ропы, где однако бы­вало усту­пала рекон­кисте архаичной на­земно-надземной обрядности, порою со­всем не­зримой. То есть, ин­доевропей­ское явление стало «от­ветом» ме­золитиче­ского по характеру антропологии (харак­тернейшие черты – рослость, широколи­цесть, низкие орбиты, рельеф­ность кра­ниума) населения Ев­ропы («на удив­ление» однород­ного от Португалии и горных Балкан до Днепра; более менее обособлен только Север Восточной Ев­ропы с его неко­торыми проазиат­скими чер­тами) на перио­диче­ские «за­просы» пионе­ров «про­изводящего века» (тоже до­вольно ан­тропологи­чески однооб­разных «сре­дизем­номорцев» в пер­вой волне не­олита). В наибо­лее пер­во­зданном облике палео­евро­пейская антрополо­гия со­храни­лась у финно-карел, а среди индоевро­пейцев представи­тельна прежде всего у балто-сла­вян. Если праиндо­европейский вто­рой половины IV тыс. (без то­хар­ского?) и ана­толийский V тыс. были частями более старого древа, предпо­ложим мезолити­ческие, финаль­нопалеоли­тиче­ские корни этого древа в Ев­ропе. Его ускорен­ная дивер­генция, выделение за­падноностра­тических языков обязана волнам не­олита из Пе­редней Азии, а формирование как-будто паравос­точноевропей­ских черт (арха­ичный наколь­чато-прочер­ченый принцип оформления кера­мики, черты по­гре­бальной обрядно­сти, охра в погребениях) в культурах Цен­тральной и Северной Ев­ропы подкрепля­ется чертами арха­ич­ной антропо­логии их суб­стра­тов, что де­монстрирует антро­по­логическая иден­тич­ность носи­те­лей скан­ди­навской куль­туры Эртебёлле и днепро-до­нецкой, и что мо­жет говорить и о под­держании язы­ковой идентично­сти, у охотни­ков-собирате­лей охватывающей срав­нительно бóль­шие пло­щади, невзирая на значи­тельные терри­ториальные уступки эпохи неолита в Средней и отчасти За­падной Европе и Юге Сканди­навии. (Ме­стными мезо­литиче­скими корнями, например, обла­дает видимо неолитиче­ская культура Бюкк Венгрии и Слова­кии, Закарпатья и Юга Польши, т.е. посреди ареала КЛЛК-Триполья.)

Возможно труд­ности лока­лизации очага фор­ми­рова­ния шнуро­вой тради­ции сродни про­блеме славянской праро­дины, кото­рую невоз­можно связать на прямую ни с од­ной ар­хеологи­че­ской культу­рой римского вре­мени, хотя собы­тийные скоро­сти конца Древ­ности начала—Средневековья возможно и пре­восхо­дят ранне­бронзо­вые.

За­данный КША творческий им­пульс вы­звал сорб­цию род­ст­вен­ных популяций, создавая впе­чатление повсеме­стного, на большой территории одновремен­ного рас­средоточе­ния ран­нешнурового комплекса (мода на амфоры А-горизонта, зарож­даясь в области западнее Средней Эльбы, распространяется по культурным каналам от Южного побережья Финляндии и Внутренней Ютландии до Среднего Поднепровья и Верхнего Рейна). На сего­дняшний день он за­мечен на территории от Верхне-Средней Эльбы до централь­ных рай­онов демонтиро­ванного Триполья (Подоль­ская возвы­шенность) и на север до Юго-вос­точной Прибалтики. Формиро­вание са­темной общности индо­евро­пей­ских обеспечи­валось должно быть тер­риторией сплошного прожи­вания ност­ратов. Она мо­жет быть сопоста­вима с керами­ческим ареалом от Бал­тики до Енисея, от Чер­ного моря, Кас­пия и Арала до ев­разий­ского Се­вера, в преде­лах которого ке­рамиче­ские типы распро­страня­лись на огром­ные расстояния и как-будто срав­нительно «бы­стро» уже с раннего не­олита путями брач­ных связей и подви­жек населе­ния, реаги­рующего на климатические коле­бания. (Ха­рактерно при этом, что если происхождение ке­ра­мического им­пульса, например, елшан­ской культуры рас­плы­вается от Юго-запада Средней Азии до Нижнего Дона, то ка­менный ин­вен­тарь куль­туры при­надлежит Поволжью.)

Теми же дорогами росли ареалы проса (и вероятно овса) из Восточ­ной Азии, мяг­кой и карликовой пшеницы, ржи от Гинду­куша, гречки из Ги­малай­ских предго­рий. Может быть не слу­чайно некоторое совпадение этих флоризмов с ареалом Y-гап­ло­группы R1а, ко­торая, двига­ясь примерно от Алтая (на что указывает выявленная в Мальте и Афонтовой Горе предко­вая форма R и предполагаемое место дивер­генции с американоид­ным родом Q) вдоль горных систем Центральной и Средней Азии, оседала на благодат­ных в свое время почвах от Ин­до­стана (здесь род R1 старше, чем в Ев­ропе) до Аравии, а в Ев­ропе R1a достигает Норвегии и Шотландии. Вместе с R1b род R1a обосновался на Переднем Вос­токе, но его процентная со­став­ляю­щая здесь сейчас очень мала и в неолити­ческом по­токе в Европу (для мужчин – прежде всего J1, J2, E, G и веро­ятно R1b) он себя похоже антропологи­чески вряд ли проявил. Ран­ние земле­дельцы (скотоводы и охотники на стада копыт­ных) джейтун­ской культуры Южной Туркмении выращивали глав­ным обра­зом (80%) переднеази­атскую одно­зернянку. В насле­дующих слоях Анау на том же месте появ­ляется мягкая пше­ница. От­печатки на керамике мягкой и кар­ликовой пшениц обнару­жены в верхнем слое Михайловки ям­ного времени на Нижнем Днепре. Степные пространства, тя­го­теющие по есте­ственным причинам к большим культурным обобщениям (во­ротничковая керамика мариупольской общно­сти на юго-вос­токе достигает кельтеми­нарских локальных ти­пов) посред­ст­вом родственных связей населения оказывалась очевидно от­личной передаточ­ной сре­дой культурных достиже­ний от Цен­тральноазиатских высоко­горий. Те же упомянутые сорта куль­турных растений в относительном разнообразии выявлены в Кавказском регионе, куда они могли попасть не только уси­лиями сино-кавказцев, но и ностратов, которые могли бы быть представлены на террито­рии Ирана, к примеру, не только од­ними эламитами. Это дает возможность надеяться на ещё один важный путь поступления азиатских новшеств в Восточную Европу – через Кавказ – ак­туальный предположительно и для стимуляции производ­ства древнейшей в степи ра­кушечно­яр­ской керамики на Ниж­нем Дону (если не подтвердятся мор­ские пути проникновения из Средиземноморья). Тем или иным пу­тем, через Балканы, Кавказ, Закаспий центральноазиатские пшеницы достигли Центральной Ев­ропы также рано, как и вос­точноази­атское просо, уже в раннем неолите. Может и потому что ис­ходные районы для ближневосточных компонен­тов не­олита КЛЛК опирались глубоко на востоке на горные системы Запад­ного Ирана.

Можно выдви­нуть резон­ный во­прос о важности языко­вого об­щения у охот­ников-соби­рате­лей (при коллектив­ной охоте?) или уровне сложности их языка. На что ещё раз возра­зить указа­нием на корреляцию опре­де­ленных ан­трополо­гиче­ских, гене­тических и культурных явле­ний, ока­завшихся в итоге свя­зан­ных с индо­европейскими язы­ками и потенциаль­ные труд­ности способные возникнуть при попытках «ассими­ляции» в не­олите–раннем металле по­пуля­ций типа та­римских с их ар­ха­ичным генетиче­ским набо­ром (R1a1a, мтднк C, М и R, предко­вая для K и Н). Буквально в по­следние одно–два деся­тилетия палео­антропо­логия и едва за­рождаю­щаяся палео­гене­тика принесли порою неожиданные ответы на старые во­просы, ста­новясь важным подспорьем ар­хеологии в формиро­вании кар­тины до­письмен­ной истории. Например, привлече­ние, ха­рак­теризо­вавшихся сравнительно неважной сохранно­стью, па­лео­антро­пологиче­ских материалов КМК, ар­хеологиче­ское про­ис­хожде­ние кото­рой казалось неоп­ределен­ным, на­прашива­лись лесо­степные ямные ассоциации Поднеп­ровья, выявило их род­ство с фатья­новцами и баланов­цами, а не с предшествую­щими по­пуля­циями на той же терри­тории. При этом антропо­логиче­ский портрет среднеднепров­ской оста­ется для науки в целом не вы­ясненным. А каких-нибудь двадцать лет назад европей­ские «средиземноморскообразные» типы (т.е. действительно «замешенные» в древности на южном, средиземноморском компоненте) вроде шнуровиков не различали с антропологи­ческими средиземноморцами, например, Кавказа, каковая тен­денция ещё иногда довлеет. Или южно­европей­ская по харак­теру одонто­логия ирменцев Юга Запад­ной Си­бири, по­томков не однород­ных в этом отношении федо­ровцев, против выра­жено северо­евро­пейской у алакуль­цев Приуралья, кара­сукцев и окунев­цев, средне-североевро­пей­ской у ала­кульцев Запад­ного Ка­зах­стана, сближение одон­то­логического состава син­таштинцев с людьми неолитической льяловской кульутры и Оленьего ост­рова на Онеге (ощутимый источник полярных знаний индо-иранцев). И тому подобные вещи. Ан­тропологи­чески таримцы очень свое­образны, видимо в счет преоблада­ния у них восточ­ноазиатской мтднк С, которую муж­ской род R когда-то подхва­тил в Южной Сибири, дотянув до Венгрии и Польши – это до­вольно замкну­тая при тепереш­нем уровне ис­следований попу­ляция. Среди ближайших сосе­дей они отда­ленно напоминают сборные серии федо­ров­ских куль­тур (пред­положительно таких же носителей R1a, но ви­димо и других, более южных Y-гапло­типов и в том числе мтднк Т пе­реднеази­атского ме­золитического и неоли­тического для разных её вет­вей происхо­ждения), и родствен­ные вероятно фе­доровцам се­рии Юго-восточ­ной Ев­ропы (при­каспийские ям­ники, северокав­казцы), а по типоло­гии Шев­ченко для ямной куль­туры близки одному из трех ос­новных, антропотипу «С», де­монстрирую­щему «механическое» смеше­ние формы длин­ного и высокого черепа типа «А» и по­казате­лей лицевого от­дела уникального типа «В», свойствен­ного прикаспийским ям­никам. Тип «С» в свою очередь прояв­ляет схождение со сред­несто­говской се­рией. Можно было бы запо­дозрить в таримцах авто­хтонов Азии, но присут­ствие у тарим­цев мтднк R (сейчас ред­кая, ши­роко известная в бассейне Ин­дийского океана, но наи­более частая у арабов Пе­редней Азии и далее местами че­рез Каспий и Кавказ на север и северо-за­пад до удмуртов, вепсов, поля­ков), К и Н вторит ар­хеоло­гиче­ским данным об их каких-то более за­пад­ных гене­ти­че­ских связях. Иссле­дования подоб­ные тарим­ским спо­собны в буду­щем стать клю­чевыми в индо­европейской про­блеме. В конце концов, подлинный про­цесс формирования праиндоев­ропейского и его первых шагов мо­жет оказаться в действи­тельности археологи­чески почти не­зримым или ещё не разли­чим при слабом при­ближении. Ин­тенсификация генети­ческих и особенно палеоге­нетических ис­следований возможно спо­собна будет выдвинуть самое неожи­данное на теперь ре­шение или склониться в пользу одной из самых общепринятых ста­рых теорий (по большому счету) даже с учетом их изначаль­ных абсолютных датировок, приближен­ных предла­гаемой здесь. Правда конечно их археологические схемы при­шлось бы выстраивать заново.

 

8

 

Пока же остается вкратце, схематично сформулировать ка­кое-то парапраин­доевропейское представительство в средне­стоговской куль­туре (культуре носителей ветви «азиатского» кластера R1a?), син­хронизировать индоевропейцев с ямни­ками, ха­рактеризовать праиндоевропейцев как палеоевропей­цев, «просеянных» че­рез «сито» ду­найских земледельцев и «осажденных» в ран­нешну­ро­вом ком­плексе (без анатолийцев, предположительно локали­зуемых уже в доямное время Черна­воды в Дунайском бас­сейне). По крайней мере кельты и ита­лики, иллирийцы, без балто-славян (и вероятно германцев, чей генетический код для мужских га­плотипов вообще один из самых пестрых у ин­доевропейцев Европы – почти в равной мере с по локальными вариациями в пропорциях, накопивши­мися за последние две тысячи лет со­стоит из трех основных компонентов) сущест­вуют в пределах ККП-КППУ. Импульс их формирования мог происходить из Причер­номорья, где можно было бы надеяться найти истоки формирования и КША, и Бо­лераз-Баден. Авто­хтоны лесных областей Балтско-Черномор­ского междуморья соста­вили по-видимому основу са­темных популя­ций. То есть нет пока повода говорить о сущест­венных подвиж­ках населения здесь со времен мезолита-не­оолита, даже может быть в готское время.

Возможно, вопрос индоевропейства сводиться к уста­новле­нию истории и точных возрастов геноти­пов, владеющих теперь ин­доевропейскими языками в Средней Европе – во­прос, не имеющий пока кажется законченного ре­шения – па­леолит, ме­золит или позже. (В пользу более древ­них хроноло­гий может хотя бы косвенно указывать соотноше­ние результатов воздей­ст­вия поло­вого отбора на генетический возрасту мужчин и жен­щин, ко­гда «Ева» оказывается гораздо старше «Адама» – у мужчин вследствие бóльшего давления конкурен­ции древние гапло­типы могут не сохраняться.) К примеру, «азиат­ский» кластер гаплогруппы R1a (сейчас в основном примерно в квадрате Ин­дии-Арвии-Урала-Алтая) об­ладает не­которым представительст­вом в середе в основном своих же ев­ропей­ских собратьев, совпадающим отчасти неплохо, скажем, с ареалом шнуровых культур или равенн­скими сарматами и рок­саланами, историче­скими аланами – остается выяснить воз­раст его здесь оседа­ния, до Британии и Туниса. У чисто «евро­пейских» R1a корни ветвей тяготеют к за­паду и юго-западу Европы, куда от Пер­сидского залива, Бас­сейна Индийского океана, дви­гаясь через Средиземно­морье и Кав­каз (путь аль­тернативный «степному коридору») практически в одной ши­роте, по соседним дорогам с R1b, дотягиваются корневые типы рода R1a, оставив едва ви­димые теперь следы продвижения. Быть может, изна­чально незаметный R1a (или не сохранив­шийся под натиском неолита) на Ближнем Востоке ши­роко рассредо­точился уже в Средней и Восточной Ев­ропе. И зона его отпоч­кования находилась не в пределах Ев­разийского степного ко­ридора, как принято обычно считать, накануне или во время ПЛМ, а на юге Азии, в какую сторону тогда несколько сместился умеренный климат (даже южнее и восточнее, чем у R1b). Не­когда позднее, на волне достижений мезолита, не­олита, энео­лита, бронзового века, или уже скорее поль­зуясь индоев­ро­пейским языком, род R1a выделил для себя жизнен­ное про­странство изнутри ойкумены обитания рода R1b, раз­двинув её от Пире­неев и Ирландии до Урала и Алтая. К сожа­лению если генеа­логия рода R1b более менее проясня­ется, нет только об­щепри­знанных её датировок, ситуация с корневыми линиями рода R1a ещё туманна, его география прерывиста, а совре­менные успехи в Европе обя­заны ранним славянам на­шей эры (прак­тически только R1a, плюс I2). Древ­нейшие типы R1a, рассе­ляющиеся, просачи­вающиеся (вопрос способов диффу­зии мужских гаплогрупп в присваивающей первобытно­сти) из глу­бины Азии, с юго-вос­тока и востока в Европу могли сойти на нет позднее, в период неолитизации и энеолита, как в си­туа­ции с палеолитическим европейско-ближне­восточным ро­дом I (IJ,G – западные ев­ро­пеоиды верх­него палеолита).

Сле­дует напомнить, что все эти замечания насчет генеало­гии ран­них индоевропейцев важны в плане ре­конст­руируемого «пат­риар­хального» харак­тера их духовной и соци­альной куль­туры, расширения индо­европей­ской ойку­мены за счет неред­ких преимущественно мужских миграций (вспом. уралоидный ан­тро­пологический компонент у алакуль­цев осо­бенно замет­ный у женщин).

Итак, допустим кен­тумно-тохаро-анатолий­ский импульс, вы­звавший цепную ре­акцию постепен­ного пе­ре­оформления лин­гво-культурных от­ношений среди евро­пей­ских автохтонов проживающих от При­черноморья до Бал­тики. Ду­найские куль­туры лишь отодвинули линию трения Ев­ропы, тя­нущуюся от Каспия до Балтики, при­мерно вдоль ко­то­рой сформировались антро­пологические типы ранних индо­ев­ро­пейцев эпохи бронзы. Впрочем, по сторонам продвижения земледельцев в раннем-среднем неолите повсюду представлены анклавы ав­тохтонных популяций, включавшиеся во всеобщий процесс неолитизации Европы. Ос­тавшиеся на месте стоговцы, их по­томки представ­ляли собой по меньшей мере то­хар и ана­то­лий­цев.

Скорчено-бочность погребенных и шну­ровая кера­мика в комплексе, к которому индоевропейцы при­общились видимо первыми, ста­новятся в III тыс. явлением в достаточной сте­пени стадиально-глобальными. Тех же норм по большому счету, но со своими особенностями придержива­лись синхрон­ные шну­ровикам ямно-ката­комбники, как бы посте­пенно «пе­рекладываю­щиеся на бок» (что прослежи­вается при нали­чии некоторых ранних катакомб с ямным по­ложением умерших и ямно-ката­комбных «смешанных» ком­плексов) и яв­лялись в этом смысле такими же «шнуровиками», а их антропо­логия чаще имела очевидные архаичные ассоциа­ции в мест­ном ме­золите-не­олите. Несмотря на видимые закав­казские куль­тур­ные компо­ненты в сложении катакомбного комплекса, в ан­трополо­гии южные связи ярко проявляют себя только на по­стката­комбном этапе, представленном ло­линской культурой (осо­бенно в её южной части), криволук­ской группой на про­стран­стве севернее Кавказа до излучин Дона и Волги и дальше по Волге и недавно выделен­ной волго-уральской катакомбной культурой в Заволжье, до­черней к ло­линской. (Надо заметить, этот антропологический дрейф, рас­тянувшийся на столетия, мог и не сказаться на языковой си­туации региона. Более ме­нее заметная прерывистая граница для южных инфильтраций прослеживается только по Нижнему Дону, а срубники Пред­кавказья, в которых можно представить пока только индоев­ропейцев или их ближайших родственников, остаются пря­мыми потомками населения предшест­вующего этапа.)

Если исторические скифы тяготеют ан­тропо­логически к сравнительно более грациаль­ным типам бронзо­вого века ев­ропейской степи, харак­терным для её западных областей, в некоторых по­пуляциях сармат­ских волн, достиг­ших Европы от северных и восточных окраин степей Азии, вновь всплывают типажи свой­ственные когда-то ямни­кам При­каспия, склонным к брахиокефалии, и надолго здесь исчез­нувшие. Очевидно, та­кие попу­ляции в период господства срубно-ала­кульских, бе­ло­зерско-хвалынских и саргаринско-алексеевских «грациа­лов» включа­лись в индоевропейский эт­ногенез, что должно быть в общем и демонстрирует пиджини­рованый облик иран­ских язы­ков – обратные исходные значения трудно пока обос­новать. Палеоев­ропеоидные типы в Прибал­тике, Восточ­ной и Север­ной, Скан­динавии (в том числе и из­редка похо­жие на кас­пий­ских ям­ни­ков, хотя в целом эрте­белле-днепро-афанась­ев­ские, да и фе­доровские популяции по большому счету, бо­лее до­лихо-ме­зо­кранны и высокоголовы) включились в индо­евро­пей­ский эт­но­генез уже в шнуровое время сере­дины-на­чала II ты­сячеле­тия, будучи видимо родст­венны ран­нешнуро­выму го­ри­зонту об­щими, прежде всего днепро-не­мано-вислен­скими корнями. Пространство и время от неолити­ческих сур­ской и днепро-до­нецкой до афанасьев­ской принад­лежало в основном урало-ал­тайцам или вообще ностратам. В более древней лин­гвисти­ческой неопределенно­сти местный неолит служил про­долже­нием род­ственных мезо­лити­ческих кукрек­ской, донец­кой и гребеников­ской культур (с их широкими ге­нетическими свя­зями от Бал­тики до Каспия) Се­верного Причер­номорья, куда в голоцене дотягивались ком­по­ненты с Юга (палеосреди­зем­но­морский вклад в антрополо­гию и куль­туру мезолита Ев­ропы, дотяги­вающий видимо и до мезо­лита Звейниеки на волне диффузии новых индустрий типа микро­литоидной и ме­нее за­метный в последующем сравни­тельно бо­лее оседлом, в том числе и у охотников-рыболовов, неолите) и Се­вера (крым­ский Свидер, яниславицкие наконеч­ники и про­чие). Суще­ст­вует даже гипо­теза о происхождении орнамен­тальной гре­бенки Восточной Европы и Урала из Се­верной Аф­рики, где кстати за­мечен ан­тропологи­ческий тип очень похо­жий на эр­тебелле-донецкий  (неужели «предтечи» вандалов ?). Для Сви­дера Польши тео­ретизиру­ется путешест­вие в эпи­зоде похо­ло­дания молодого дриаса не только до Крыма, но и в Азию, хотя тема северных миграций на юг (не­избежных пожа­луй только в пе­риод ПЛМ) требует ещё уточне­ния и проверки.

При «аэрофо­тосъемке» большого объема ма­териала стано­вится за­метной глубокая уко­ренен­ность синтетических языков типа фин­ского и индо­евро­пейских в местах настигну­тых для них исто­рией и вероят­ная их родст­венная связь с па­леоевро­пейским генетическим рефу­гиумом между Черным и Балтий­ским мо­рями, а до нашей эры тянув­шимся ещё и до Ал­тая (хотя Скан­динавия, Южная При­балтика и степь Европы с По­волжьем ис­пытывали иногда какие-то приливы «свежей крови»). Язык типа финского, агглюнативно-флективного по-видимому тысячеле­тиями медленно дрейфо­вал по Европе не испытывая серьез­ных воздействий до обна­ружения в настоя­щем местопребыва­нии, чему служат под­тверждением его со­временные четырна­дцать падежей и два­дцать типов склоне­ний. Праиндоевропей­ский можно было бы представить тогда как трансформированный язык урало-ал­тайского типа – судя по тому что ностратическим языкам во­обще свойственна агг­лютинация и флективность самых запад­ных ностратических и се­мито-хамитских могла быть накоплена в пору расширения но­стратическо-афразий­ской общности в Европу, Средиземномо­рье (в интервале ПЛМ–мезолит), дли­тельного и стабильного там проживания. Характерен в этом смысле пояс аналитических языков у современных индоевропейцев, обра­зованный языками африкаанс, голландским, английским, но­воперсидским, болгарским, македонским, в меньшей степени романскими и обязанный происхождением может быть не только корреляции с древностью цивилизованных обществен­ных структур.

Этимология беспрестанно муссирующегося в чересчур по­пулярной литературе этнонима ариев не может быть верифи­цирована, пока не будут выяснены генетические во всех от­ношениях корни индоевропейцев (или не сможет быть дока­зана никогда). По причине крайне широ­кого спектра лингвис­тически возможностей для этимологизации имени (популярна, например, в смысле убедительности лингвистического обосно­вания версия Илича-Свытича о семитской этимологии назва­ния), к тому же очень может быть и не являвшегося терми­ном общеин­доевропейского употребления (у «истинных» ариев – исторических, письменных индо-иранцев – это уже только знак «благород­ного происхождения»). Ну можно разве что за­метить в отно­шении «класси­ческой» версии, связываю­щей имя ариев с «па­хотой» и «орудием пахоты», что локали­зация древнейших очагов земледелия (ко­торое впрочем должно было быть по меньшей мере мотыжным) в Восточной Европе в Приазовье, в степном-предстепном Буго-Днестровье тоже быть может допускает не­ординарность этого занятия на общем при­сваивающем фоне способную стать ис­точником ха­рактерного поименования. А одни из древнейших примитив­ных рал сохра­нились в отложе­ниях на северо-вос­точной пе­риферии КЛЛК. Но опять же, при отсутствии точного ответа на вопрос проис­хождения индоев­ропейцев все без ис­ключения этимологии ариев от­дают лирикой – слишком велик временной разрыв между аве­стийско-ведическими «благородными» и их прогно­зируемыми исходными корнями.

В завершении индоевропей­ской темы можно добавить, что по-видимому, демографиче­ским успехам праиндоевропейцев в тихой Прибалтике, должны были сопутствовать и предшество­вать успехи в экономике. Физические данные северных клас­сических европеоидов (средний рост, например, таримских мумий превышает совре­менные стандарты) наверное подкреп­лялись и какими-то их материально-культурными достиже­ниями. Ещё мужская суб­культура праиндоевро­пейцев (куль­тура «мужского союза»?) могла складываться как куль­тура профессиональных скотоводов (коневодов?), металлур­гов, со­лидобытчиков, изго­товителей чего-либо, торговцев, владель­цев профессиональ­ных навыков и знаний.

Если встречаемость иранизмов в лесах Днепровского бас­сейна (даже быть может на правобережье Верхнего Днепра) не относить целиком на счет оседания, до такой степени, на­чиная с железного века кочевых иранофонов (чего с другой стороны совсем не стоит и исключать), можно допустить их ав­тохтонность здесь, хотя бы в лесостепи, пусть на уровне про­тоиранофонов. Вероятно популяции фатьяновской, баланов­ской, среднеднепровской, воронежской культур, вольско-лби­щенского и токсанбайского типа памятников (возможно с включением субстрата волосовской культуры, для которой, как и для ряда других восточ­ноевропейских, намечается кроме может быть прочего среднестогов­ский импульс, расхо­див­шийся видимо по каналам родства среди восточноевропей­ского населения, и ямно-гребенчатой культуры, происходящей с Верхнего Поволжья или Поонежья, но пике расселения близко подошедшей к степной кромке в междуречье Днепра и Хопра) служили основными по­ставщиками (комплексы или черты фатьяноидного типа достигают Урала, Устюрта и глу­бинных районов Средней Азии) генетического ма­териала (по­средством срубно-алакульской ступени) для ира­нофонской группы, заполнившей почти полностью на гори­зонте становле­ния номадизма евразий­скую степь (КВК - 1500-1000), а с на­чалом раннего же­лезного века (с XII-XI веков), приступив­шей к ассимиляции Азиатского Юга. Упомянутые шнуровые куль­туры не были автохтонами в Вос­точной Европе (хотя под­клю­чение к индоевропейскому этногенезу вероятно для ряда ка­такомбных и более северных популяций с корнями в восточ­но­европейском лесостепном-степном энеолите), для них про­сле­живаются центральноевропей­ские (Польша, Эльба) и при­бал­тийские ис­токи (тут уместно вспомнить об иран­ских этимо­ло­гиях назва­ний финно-угорских племен мери, ме­щеры, мари, мордвы, уд­муртов и др.). Западноиран­ский ак­цент сла­вяно-иранских лингвисти­ческих сближений также го­ворит о том что две другие под­группы индо-иранской общно­сти – ка­фиро-дардская и индоа­рийская – составляли аб­солют­ное меньшин­ство в популяцион­ном море иранофонов, по крайней мере уже в железном веке, и являлись носителями индоевро­пейской ар­хаики на перифе­рии общности. Эта стезя иранской и вообще индоиранской групп может способствовать уточне­нию хроно­логии и геогра­фии славянского этногенеза. Ещё бо­лее много­обещающе для славянской темы распределе­ние и хронология славяно-иран­ских лексических соответствий, за­имствований из иранских. Существование общих западносла­вяно-иранских инноваций и очень древних заимст­вований ви­димо говорит о значительной популяционной ус­тойчивости на протяжении ты­сячелетий в пределах «славян­ской прародины» между Одером и Днепром, устойчивости, ко­торая для некото­рых периодов может быть плохо или пока плохо прослежива­ется археологи­чески. На­пример, тшинецко-комаровская общ­ность объединя­ется прак­тически только неко­торыми формами посуды, мода на которую постепенно мигри­рует с запада на восток, от гра­ниц унетиц­кого и предлужиц­кого очага культу­рогенеза, сопос­тавимого возможно с индоевропейской гидронимией Балтики (если западные, северо-западные лужичане, наиболее пер­спективные невры, и не являлись в лингвистическом отноше­нии праславянами, балто-славянами, а больше тяготели с итало-венето-иллирийцам или являлись недифференцирован­ными индоевропейцами в «ядре» ковра языковой непрерывно­сти, а значит хронологически последними в этой части Света, ареал индоевропейской, не германской, и не славянской, и не кельтской, и не балтской гидронимии в междуречье Эльбы и Вислы должен более менее совпадать с границами лужицкой культуры). В пре­делах лу­жицкой культуры имелись подвижки населения на се­вер и восток, однако в це­лом констатируется эволюция тши­нецких культурных комплек­сов в Повисленье. На туже те тему «играет» -ическое суффиксальное у вос­точ­ных славян как бы окружение границ пражской археологи­че­ской культуры (или области продвинутой ру­сифика­ции ко времени написания ПВЛ). Па­тронимическое ок­ру­жение, под которым мог быть скрыт, каль­кирован в боль­шин­стве слу­чаев суффикс множественности, типа -т-. На та­кую вероят­ность указывает этноним драгувитов на Балканах. Из этого следует, что боль­шая часть названий восточнославян­ских союзов пле­мен имеет дораннеславянское, праславянское про­исхождение. Для драгувитов VI век – край­ний срок – но сле­дует полагать, что они древнее хотя бы на одно-два столе­тия. Быть может, именно с ними связаны памят­ники так назы­вае­мой «нулевой ступени пражской культуры» в поречье При­пяти с корнями вроде бы в киевской культуре, в её полесских трудно верифи­цируемых памятниках. Для кри­вичей и дряго­вичей может на­прашиваться и пробалт­ская словообра­зователь­ная основа, и этимология - лит(у)ва, кри(е)ва, дря­гува. Итак, орто­док­сально сла­вянизирован­ные в лето­писи имена по­лянских сосе­дей вольно или невольно подчер­кивали их лин­гво-куль­турные отличия от полян (проти­вопос­тавляющих себя впрочем также и другим ортодоксаль­ным сла­вянам – ляхам), придавали псевдо патро­ниму свойство этниче­ского определи­теля. Может быть очень характерно для вос­точнославянской территории, что сло­вене и ляхи (под лето­писным именем вятичей) мигри­руют да­леко на восток и се­веро-восток пропус­кая и оставляя за спи­ной более авто­хтон­ные племена (и даже балтоязычную го­лядь). Устойчивую с V века границу по Днепру пражская культура нарушает только с VII века, а роменская культура ортодоксальных славян-северян (на месте более древних се­веров-пеньковцев на Севере?) не старше IX века. Подвижки, просачивания, ми­грации населения на восток осо­бенно ощу­тимые видимо в Раннее Средневековье сравнимые или усту­пающие по мас­штабам событиям шнуро­вого горизонта (когда шнуровая куль­тура ещё застает в меж­дуречье Припяти, Случи и Тетерева даже де­риваты днепро-донецкой) с бронзового века по­степенно созда­вали ви­димую теперь кар­тину топони­миче­ской миграций из Цен­траль­ной Европы. От­сюда же берут на­чало гипотезы о чуть ли не славянстве ме­рян, споры о балто- или славяноязычии имень­ковцев. Архео­логия убеди­тельно, напри­мер, демонстри­рует высокую вероят­ность бал­тиизации запад­ных областей дьяков­ской культуры (как пола­гают за счет юх­новской и днепро-двинской). Видимо серьезная подвижка, ми­грации имела место в бассейне Днепра на крат­косрочном го­ризонте формирования зарубинецкой общности (вызванного первыми выплесками из яс­торфского очага), од­нако остается не ясной судьба милоград­ской куль­туры – пря­мой наследницы здесь традиций шнуро­вых культур. При этом этническое на­полнение этого латенизированного движения могло быть сме­шанным, синкретич­ным его ре­зультаты, а ин­терпретация по разным оценкам включает весь спектр между гер­манцами, балтами и праславя­нами, хотя в конечном итоге балто-прасла­вянская интерпрета­ция киевской культуры ни у кого не вызы­вает со­мнения. На­верное, археологические поля ещё таят мно­гие белые пятна. Предположим поэтому, что ядром славянской этнично­сти в се­редине I тыс. н.э. являлись пра­славянские группы, разбросан­ные в между Одером и Днеп­ром и участвовавшие наряду с другими близко- (прямые на­след­ники киевских традиций) и дальне­род­ственными им се­ве­роев­ропейцами в военных пред­приятиях гуннов. Это может ещё не достаточно проявленные в количе­ственном отношении наследники постзарубинецких па­мятни­ков бассейнов Припяти и Западного Буга (или Нарева по более точным гидрофизиче­ским данным), вероятно группы в составе вельбаркской куль­туры и им наследующие в гуннское время. Балты кажется уже силами ятвягов осваивают Повисле­нье сравнительно поздно, не задолго до фиксации ятвягов в письменных источниках (балтская гидронимия обнимает бас­сейны Днепра, Немана и Зап.Двины), когда праславяне и ран­ние славяне в основном покидают эти территории, организуя суково-дзедзицкую и пражскую культуры, а вероятно и прасо­почную (можно обра­тить внимание на траекторию этимологи­чески родственных и редких у восточных славян топонимов Червень и Черева) и даже участвуют в формировании культур ДК. И балт­ская гид­ронимика почти обходит внутренние рай­оны Средней Европы, протягиваясь вдоль побережья до Ниж­ней Эльбы, с чем может быть взаимосвязана перекличка веле­тов и птолеме­евских вельтов из в Юго-восточной Прибалтики. Это также пока не­многочисленные создатели «нулевой сту­пени пражской куль­туры» IV века в поречье Припяти, безмо­гильная культур­ная группа черняховского времени на зару­би­нецко-пшевор­ской основе в Верхнем Поднестровье и родст­венные ей памят­ники в среде Черняхова. Это типологически близ­кие им позднеп­ше­ворские древности на Висле и Одере, доходящие до горной системы Средней Европы. Пе­риод их де­мо­графических успехов и куль­турно-языкового сближения на­зывают периодом древ­несла­вянского языка (VI-VIII века). Культура КШК Белоруссии при всем типологиче­ском сходстве с пражской может принад­лежать либо бузуслов­ным балтам, либо напротив единственно возможным славянам согласно другой, менее доказательной концепции, для которой все же пока труднее наглядно обосно­вать ду­найские в широком смысле связи сла­вян, праславян­ские кон­такты протоанглосаксов.

Создается впечатление, что именно пребывание разнообраз­ных праславянскоязычных групп в войске гуннов на Дунае стало единственно возможной предпосылкой форми­рования славянского этноса. При этом, по-видимому, отыскать какие-либо археологические следы яв­ления практически не удастся – речь идет о промежутке в не­сколько десятилетий, наполнен­ном активной походной дея­тельностью. Можно даже предпо­ложить такой крайний случай, что подавляющая часть «сла­вянского корпуса» гуннской ар­мии имела происхождение в киевской культуре, а германцам в свое время удалось почти полностью вытеснить праславян из Центральной Европы, аж до Днепра. Но в чем-то «переродив­шиеся» создатели праж­ской и суковской культур уже не воз­вращались к материнской куль­туре Заднепровья, а прибирали после «демобилизации» остав­ленные германцами земли в Центральной Европе, своих же праславянских прадедов, чуть ли не буквально прадедов. Можно ли отыскать генетические следы таких резких сдвигов? Опыты археологии на той же территории других времен гово­рят скорее против такой крайней схемы (вспом. дериваты лу­жицкой культуры по периметру её ареала, в Силезии, Прикар­патье). Видимо праславянский поселенческий контингент IV-V веков был весьма немногочисленным, а последующий демо­графиче­ский успех славян обязан вакууму постгуннского вре­мени (с конца 450-х годов). Возможно также практически по­литически подчиненное положение побежденных и немного­численных спалов после расселения до Днепра готов, отчего в германских языках установится смысловое тождество «славе­нин-раб», состояние подчиненных родов, сохранявшееся и при гуннах. Свободных же славян в Раннем Средневековье гер­манцы продолжали называть, обнимая этим понятием при гот­ском Германарихе всех праславян, в том числе и Заднепров­ских носителей киевской культуры, венедами и виндами (воз­можно с влиянием германского «ветер», «кривой») – именем своих ближайших древних соседей, служивших очевидно «за­кваской» лужицкой культуры (те более, если невр – «недо­росль») и вообще традиций КППУ, так повлиявших в свое время на становление собственно прагерманской материаль­ной культуры.

По-видимому, глоттохронологическая математическая мо­дель славянской дивергенции, где первичное языковое члене­ние датируется условным 270 годом нашей эры, несет на себе и «последствия» диалектической мозаичности праславянского, и следующей за ней языковой унификации. Условная дата вполне соотносима, например, с киевской культурой, но нет пока твердых оснований возводить к ней целиком этногенез ранних славян. Об условности даты красноречиво напоминает и изолирован­ное положение болгарско-македонской группы (напоминаю­щее в смягченной форме, даже географически по­ложение анатолийской в индоевропейской семье), явно де­тер­минированной влиянием на форму лексического древа ро­ма­низированным и грецизированным фракийским субстратом (и опять же, по версии балтской «вуали» Днепровского Лево­бе­режья, ощутимой также и в Раннем Средневековье, – «до­мена» ки­евской культуры – влиянием гипотетического балт­ского язы­кового компонента, к которому так или иначе бол­гарский про­являет определенную тягу). В отношении балт­ского и фракий­ского вообще может вестись речь о географи­ческом стыкова­нии их ареалов в железном веке в лесостепном Правобережье, представленных по меньшей мере милоград­ской и инфильтра­циями фракийского гальштата. О степени балтоязычия носите­лей милоградской говорить предпочти­тельней, поскольку трудно пока представить себе балтииза­цию топонимики в юж­ной половине Припятского бассейна и особенно в Левобере­жье после милоградской культуры, т.е. уже на зарубинецком горизонте Днепровского бассейна, когда с другой стороны было бы пора уже впервые обособиться вос­точной ветви прасла­вянских диалектов. Не исключено ко­нечно, что дата первич­ной дивергенции ещё более аморфна и, напротив, удревнена от горизонта пражской культуры, как и для болгарско-маке­донского, влиянием субстрата (отдален­ного залога полянского «патриотизма» летописца), но свиде­тельства мирной миксации пеньковско-колочинских древно­стей с пражскими и утвержде­ния византийских писателей о «близком родстве», сходствах и различиях словен и антоввенедов-виндов) скорее склоняют к удревнению до заруби­нецкого горизонта начала нашей эры и ранее. Впрочем, язы­ковое состояние в междуречье Вислы и Днепра даже среди разроз­ненных (рассеянных) групп, каково бы не было их про­исхож­дение, пшеворское или постзарубинецкое, могло быть унифи­цированным в том же искомом III веке, но тогда оста­ется вы­яснить происхождение лехитских языков Прибалтики и бас­сейна Одера – местное, пшеворское или пришлое в гунн­ско-постгуннское время. Быть может, эта прерывистость сла­вян­ской лингвистической истории, явление «второго начала», «славянской ступени», сопровождавшееся смещением, растя­гиванием праславянского ареала к началу новой эры в Вос­точную Европу и депопуляцией у праславян, способно объяс­нить фло­ристический, «буковый» аргумент их происхождения. (Было бы интересно получить генетическое подтверждение та­ких пертурбаций, ввиду наличия генотипов почти не выходя­щих за пределы славянских популяций.)

Для сравнения со сла­вянской археологической про­блемой быть может сго­дится даже феномен так на­зываемого «беске­рамичного века» Европей­ского Севера нашей эры, свя­занного с возрос­шей под­вижно­стью населения, пере­ходящего на ис­пользова­ние метал­личе­ской и деревянной по­суды. Впро­чем, типология раннеславян­ской груболепной посуды может быть прослежена до лужицкой в широком смысле от Карпат до Бал­тики и даже милоградской почвы.

 

9

 

И ещё несколько слов древнеславянских именах.

Выявляется, что многим потомкам коренных жителей Ев­ропы (днепро-двинская, культура штрихованной керамики, милоградская и целый ряд других исторических образований) был чужд способ утилизации человеческих останков в земле, видимо обязанный особым отношением к земле, матери сырой земле, буквальной материи человеческого рода в соответствии с ми­фом о сотворении человека из глины, т.е. из почвенной суб­станции. (Например, в соответствии с евроазиатским ми­фом о человеке из глины, которого от лошади, боящейся стать слу­гой человека, защищает собака – мифом окаймляющем ев­ра­зийскую степь.) Из чего быть может вытекало представле­ние о невозможности возвращения человека в лоно земли (по­гребальные урны в «домиках», на столпах; в то же время, ямно-урновый кремационный обряд, присущий некото­рым раннеславянским и праславянским культурам, или уже давно не столь категоричен или давно и выгодно использует крема­цию для своих идеологических нужд – пепел мог попа­дать в могилы не сразу и это могло мотивироваться потреб­ностью общения с покойным, его своеобразным муляжом из пепла и емкости до полной утилизации, погребения в земле), хотя где-нибудь в других частях ойкумены могли формиро­ваться и диа­метрально противоположные выводы из тех же исходных по­ложений (прах к праху). В связи с этим нельзя ли допустить, что название столь великого королевства Черивян, и угады­ваемый в нем этноним червяне-черевяне носит в себе доста­точно поэтическую идею «матери-земли», «пло­доносящей земли», «рождающей земли» (ср. чрево-черево «живот»), бук­вально «ро­дины» и её обитателях «зем­ляках» (ср. черевко «ре­бенок, дитя матери»), и даже «обита­телей человеческого удела», противостоящего мирам небес­ному и подземному, «землянах». Чему кажется есть неплохая аналогия у Иордана со Сканзой, названной ме­тафорически «горнилом» и «утробой (vagina) народов».

Про­звание в лето­писи славян норциями могло быть продик­то­вано выписками из каких-то письменных памятников типа эпи­тафии Мартину Тур­скому, где похожее имя отражает то ли прожива­ние славян в провинции Норик, то ли праиндоевро­пейское нер/нор- в пре­ломлении ка­кого-нибудь индоевропей­ского языка, типа иран­ского нар- «мужчина, самец». Но само индо­европейское обо­значение че­ловека могло бы скрывать в себе смысл «мешка, обо­лочки, емко­сти, формы» (вероятно «спле­тенной», ср. выраже­ние комок из нер­вов), т.е. обладать исто­рией анало­гичной чреву-череву «ко­жаному мешку» и че­репу «горшку» (замес­тившему голову «го­лую кость, скелет»).

Можно полагать изначальным и мотив «Красной», Червоной Руси Позднего Средневековья (Черноморско-Балтийский водо­раздел) – второго прозвания Русского воеводства Речи Поспо­литой. Значение «чреватой», буквально «вздутой, холмистой» земли (ср. Хелм в Левобережье Западного Буга) очевидно не противоречило её «красноте» или «окрашенности, цветности» образной или буквальной, верх­ней (ср. выражения красный верх и представление о «крас­ном» юге у индоевропейцев вби­рающие в себя изначально по­нятия «красочности», «цветно­сти», «яркости», «цветения», «созревания», «тепла», «дня») или внутренней. Сужение до границ какой-то этнографической об­ласти быть может и со­от­ветствует пред­ставлению автора Ба­варского географа или его информа­тора о столь великом мас­штабе. Но тогда надо по­ла­гать суще­ствова­ние представления у какой-то части славян (части расселившихся в ЭВПН славян, хотя бы сербо-хорва­тов), а не всех, о вполне конкретной об­ласти их происхождения, по­скольку ки­евским полянам о земле Че­реве как родине всех славян как-будто ничего не известно. Черева предстает то­гда то ли в качестве прародины пусть и большой плеяды сла­вян­ских племен, но равновеликой скажем соседней Волыни. До­пустим она даже вмещает в себя так на­зываемый «заро­дыш» пражской куль­туры по северную сто­рону Карпат, если таковой удается оты­скать. То ли в XI веке в Киеве актуальным для славян было не пражское проис­хожде­ние. Впрочем, памя­туя о гуннском раз­резе между пра­славян­ской и славянской ис­то­риями не стоит пренебрегать среднеду­найским вектором фор­мирования праж­ских древно­стей. Стоит однако подчерк­нуть сильную христи­анско-визан­тийскую ори­ентированность древ­нейшей киевской историо­графии – прак­тически фиксация сла­вян греческой ли­терату­рой на северном берегу Дуная могла стать точкой от­счета сла­вянской истории для летописца, а не околозападно­славянский синоним родной земли, матери-земли и уж тем бо­лее «Красная» земля в При­карпатье или земля червов-чере­вов (опять же «детей», «зем­лян» или «красных»). Т.е. допустим ли такой случай, когда для киев­ского монаха-лето­писца, придер­жи­вающегося грече­ских исто­рических известий, пред­ставле­ние буквально об об­щеславян­ской «родине», может не усту­паю­щее по размаху или замаху его же дунайской «кон­цеп­ции», не составляло исто­риографи­ческой ценности, отно­симое может даже к области отвлечен­ных метафор, по­этики, «народ­ного творчества», тем более языческого или просто было за­бытым?

Можно обратить внима­ние на забывчивость ле­тописца не только по отношению к «чреватой земле», но и к венетам-вене­дам «гостям», «поку­пающим», «одаривающим», «бра­чующимся», «женя­щимся», «родственникам мужа – венедь­цами в летописи называются венецианцы. Хотя возможно пра­славян­ские лесные общества не были в известной степени патриар­хальными и в значении их собственных гастов-гостей «едящих, сидящих, стоящих, хо­дящих» «калым­ный» акцент никак не проявля­ется. Зато дача вена (приносят, что за неё дают) припи­сана в недатированной части ПВЛ самым мудрым и смышле­ным из известных автору славян. Характерно, что у монаха-летописца носителями как-будто тех самых языческих идей материнства земли выступают почему-то латиняне (паки же и землю глаголють материю) – его собст­венная индивиду­альная картина мира, ортодоксально библей­ская (искони бо сотвори Бог небо, таже землю) и дей­ствительно видимо ото­рвана от общенародной.

Мо­жет раз­мах Череван пре­вос­ходил раз­меры «заро­дыша» пражской куль­туры и охва­ты­вал пра­славян от Одера до Днепра, несо­измерим со «стандарт­ными» раз­ме­рами пле­мен­ной «прародины» полян (где-нибудь на Дунае), преувели­ченно соотнесенной с общеславянской (вспомним характер­ный полянский «патрио­тизм» летописца). Тем меньше навер­ное «родина» для лето­писца соотносилась бы со всем более позд­ним праж­ским ареа­лом. Хотя и на Дунае сла­вяне сели у лето­писца до­вольно ши­роко – и в Угор­ской земле, и в Болгар­ской. Что, кстати, вполне похоже и на римский гунн­ского вре­мени, и на византийский лимес. Нельзя полно­стью исключать памяти о ещё какой-то более древней, чем праж­ская, родине на Дунае, актуальной таки для киевля­нина. Но в тоже время другие сла­вяне в свою очередь ничего такого ка­жется или не знали, или уже не пом­нили, или не ска­зали. Ведь ссылка на древние книги в поль­ской хронике в значи­тельной степени обесцени­вается эпоним­ным происхож­дением славян и славян­ских наро­дов. Славян­ская прародина в Панно­нии ни чем дру­гим в тексте не мотиви­рована, кроме дек­лари­руемой связи на­звания рим­ской про­винции со славянским пан «хо­зяин». По­добно тому как назва­ния чехов, поляков-ля­хов, ру­сов и славян «этимоло­гизиру­ются» от собственных имен их патриархальных праро­дителей – Леха, Чеха, Руса и Славы (ср. со Славеном поздних новго­родских преданий). В этом смысле киевская ду­найская кон­цепция (независимая от польской) вы­глядит более исто­риосо­фичной (мы бы сказали «научной»). Несмотря на присут­ствие в ней сформированных «зад­ним чис­лом» персо­нажей вроде Радима и Вятко, хотя с чисто этимоло­гической точки зрения действительно вполне удобова­римых основ (под­лин­ные, за­паднославянски акценти­рованные сла­вянские имена) для на­званий радимичей и вяти­чей, чем ви­димо и объ­ясняется их «оправданное» появление в тексте. Тем временем, единст­венно известный безусловный отантропоним западно­славян­ских лютомиричей принадлежит небольшому «пле­мени», из каких состояли ради­мичи и вятичи. Этот пример не исключает сам по себе всяких возможностей (мало ли что могло про­изойти в результате освоения далеких восточных территорий), но в то же время весьма симптоматичен. 

Ещё один «подвод­ный камень» Чери­ван может быть связан с не совсем ясной порой локализацией го­родов и об­ластей к северу от Дуная. Узнава­ние в нескольких топонимах Среднего Подунавья рим­ского времени «прасла­визмов» может допол­няться географией топо­нимических «ил­лиризмов» (даже более представитель­ных) се­вернее Карпат и в целом таким образом иллюстриро­вать прин­цип языковой не­прерывности на про­странстве между край­ними полюсами ита­лийских и балтий­ских языков, под­вижность и проницаемость в веках языковых гра­ниц, неплохое знание праславянами каких-то областей По­ду­навья (вспом. западно­балканские прототипы зарубинецких фибул и прасла­визмы в Приазовье). Имеющихся археологиче­ских и письмен­ных дан­ных пока недостаточно для научной декларации ду­найской прародины (дунайскую «ссылку» лето­писи можно умозрительно сопоставить даже с северо-восточ­ным отклоне­ниями некоторых балканско-дунай­ско-карпатских Y- и мтднк гаплогрупп, мужских I2 и неолити­ческой Е и дру­гих). Поэтому скорее не­вольно случаи письмен­ной но­рик­ско-паннонской со­причастно­сти сла­вян могут сов­падать с ха­рак­терными языко­выми (пра­славян­ский – то ли «переход­ный» то ли балтский диалект, ис­пытав­ший воз­дейст­вие в ка­кой-то мо­мент истории языка пара­ита­лийского типа) и архео­логиче­скими проявле­ниями. Как и мо­равская точка от­счета в лето­писи, в кирилло-мефодиевской мотивации которой не прихо­диться сомне­ваться.

Можно допустить ситуацию испорченного смысла, который должен был быть похожим на сообщение арабов о большом политическом весе Валинана, т.е. жителей ещё до­русской Во­лыни, города и области (ср. понятийное тождество в летописи города, земли, страны, людей), со­ставной частью которых и глав­ной могли быть черевяне. Однако, что всегда будет сму­щать в Чери­вянах – это вполне недвусмысленные их размеры и обще­славянское якобы от них же происхожде­ние. Хотя до соз­нания киевлянина такое представление не дошло, не со­став­ляло ин­тереса, что может говорить по мень­шей мере о преуве­личен­ных взглядах информаторов автора IX века. Воз­можно на от­сутствии такого общеславянского преда­ния у ки­евлянина ска­залась прежде упоминавшаяся и трудно верифи­цируемая пока степень славянского (и праславянского) авто­хтонизма, сниве­лированная быть может только вследствие гуннских со­бытий, и нашедшая свое продолжение в русско-польских тре­ниях на страницах летописи, накопленном со времен гуннов «сепара­тизме» маленькой, но высоко взлетев­шей полянско-русской общины. В результате взгляд из Киева видел бужан и Волынь, взгляд с Запада Волынь за­крывали со­бою черевяне. Ну, пожа­луй, ещё одно логическое допущение можно позво­лить, если сказать, что в действитель­ности чере­вяне были всего лишь за­падной, самой заметной окраиной столь вели­кого королевства, что Киевщина и поляне были его составной частью, а киевля­нин же смотрел как гово­рится дальше и глубже, в другом историческом контексте, до Дуная, до ещё более древней праро­дины (лучше всего пока к сожа­лению со­вмес­тимой с эпигра­веттом ПЛМ на Дунае).

Совершенно типичная словообразовательная структура че­ревян позволяет как-будто видеть в термине оттопоним, жите­лей Че­ревы. Связь с городом Червенем и Червенскими гра­дами, при­соединенными к русским пределам при Влади­мире, видится менее прозрачной – тогда бы было может чере­венцы-червенцы (подобно волынчанам в том же БГ), чер(е)венене. В отличие от Червеня, находящегося, если в нем отсутствует смысл принадлежности кому-то (вероятный для Перыни, Ря­зани и не исключающийся для Велыни-Волыни), в одном се­мантическом ряду с городами Волынь и Хелм, Черева как не­кая историческая область вроде бы не известна. Много ли дает совпадение области Червенских градов с Балтийско-Черно­морским водоразделом, геофизической «возвышенно­стью»? Сами Червенские грады, даже если бы датировались не X, а IX веком вероятно плохо соотносились бы со столь вели­кими размерами, но под углом зрения поляков вполне подхо­дили прототипом для Червоной Руси. Таким образом, кажется Че­рева-Черевь (Черевен-) ландшафтно-географи­чески в лю­бом масштабе вполне ве­роятна (какая-то конкретная возвы­шен­ность), но до конца не определенна. И остается возмож­ность её образно-поэти­ческого, абстрактно-мифологического, язы­ческого наполнения и такого же воспри­ятия спустя двести лет в Киеве (а для каких-то славян и в этнологическом преломле­нии).

Можно пробо­вать искать категориальные и понятийные анало­гии для черевен в именах типа Тиу и тев­тоны «племя, народ», бук­вально «выросшее, процветаю­щее», белги и убии «набух­шие, пышные». Не будет ли уме­стным тут упомянуть и спо­лов и столов в качестве «наделенных (в некоем аспекте равнопра­вия?)» и «дород­ных, больших», с соответствиями в «исполин­ских» кава­рах и «возвышенных» кельтах? А также упомянуть выражающих земледельчески ориентированное ми­ровоззре­ние прокопиевских споров, от греческого «семена, потомство» или от какого-то неизвестного славянского, «се­мена-дети, сор­няки-лю­ди, сор-семе­на Земли», «потомство-дети», «обильные-пышные», родственного спорый, спорыш, спорынья и соответ­ствующего «зерновому», «растительному» акценту греческого слова, и геродотов­ских нев(и)ров «моло­дежь, не­до­росли». Знаменитому пассажу Прокопия Кесарий­ского о сла­вянах при­сущ как-будто характер аутопсии, так что «рас­сеян­ность, раз­бросанность» в простран­стве славян может выглядеть толкова­нием названия, хотя здесь нельзя исклю­чать и искажений в передаче ау­тентичного имени (например, свобы, свобода) или перевод славянского слова типа чадь «дети (последние в роду)» (родственно концу), чер(е)вяне или чего-либо подоб­ного.

Воз­враща­ясь к упомя­ну­той вна­чале теме «густо­цветной земли», «ма­тери-земли» и её «де­тях», «ро­дины» и «землян-земляков», «обреме­ненного чрева» предполо­жим также для чере­вян-че­ревен абст­ракцию созвуч­ную роди­чам в аспекте «еди­ноутроб­ности», хотя не ис­клю­чено, как и в слу­чае с тевто­нами, что какое-то вполне кон­кретное славян­ское племя но­сило такое «абстракт­ное», «апеллятивное» на­звание (а бы­тие Черевы, Червеня, черевен где-то по­среди славянской пра­родины под­питывало и поддер­живало почти общеславян­ское звучание их этимологии). (Кто знает, быть может такое про­чтение имени черевен способно быть связан­ным смысло­выми нитями с на­значением шестооб­разных знаков с рисун­ками над могилами таримцев, предпо­ложи­тельно ими­тирую­щих матку и указы­вающих счет род­ства.) Но абстракцию по причине язы­ческой древности и пра­славян­ской мозаич­но­сти за­сло­ненную для ки­евлянина-хри­стианина русским (прежде всего конфес­сио­нально-граждан­ским), словен­ским и полян­ским само­созна­нием, оставшегося глухим к мифологеме типа «детей матери-земли» или «обитателей земли». Эта навер­ное макси­мальная дистанци­рованность по отношению к языче­скому на­следию контингента людей прича­стных летописанию могла впрочем следовать об­щим руслом эволюции духовных пред­ставлений по крайней мере предста­вителей общества за­инте­ресованных в выгодах международ­ного общения и сопос­тав­ляющих себя, свои конст­рукции соз­нания с окружающим идейно-религиоз­ным космо­сом. В этой связи интересна может быть допустимая и вариа­бельность ко­личества «богов» «пан­теона Владимира», и воз­можность его соотнесения с христиан­скими мифологе­мами. Где тройка из Перуна, Хорса-Даждьбога и Стрибога «ни в чем не уступит» богу-отцу, сыну и духу свя­тому, Макошь, обладая определен­ными параллелями с индий­ской мокшей «освобож­дение» и ли­товским мокиус «учение, знание», может настора­живать своим подобием христианской Софии, а Се­маргл по ка­кому-то «неле­пому» стечению обстоя­тельств ока­заться семой регалии (изна­чальный «рюриков­ский» двузу­бец?). Даже рас­сказ о языче­ских человече­ских жертвоприно­шениях находит отклик в идее жертвенности Ии­суса Христа. Христианское ве­роучение позво­ляло снять это психологиче­ское напряжение в духовном кли­мате языческого общества, бук­вально-неуко­си­тельно осущест­вляющему, пере­водящему в ри­туальную прак­тику общую мо­раль о жертве и самопожертво­вании, как выс­шем, лучшем проявлении любви, раз­вивая её в свою очередь в отвлечен­ном философст­вовании, сдобренном об­разной симво­ликой – быть может один из важ­нейших в иных слу­чаях побу­дительных сти­мулов предпоч­те­ния христианства. Словно бы религиоз­ность вос­точных сла­вян на их раннегосу­дарственном уровне социаль­ного развития лишь не была столь же мало-мальски описана современни­ками, как то имелось со славя­нами бал­тийскими и в то же время обладала какими-то об­щими импера­тивами с христиан­ством (или даже испытала ис­под вдоль не­кое влия­ние).

Кроме собственно греческих авторитетов на формирование дунайской концепции в Поднепровье наверное могли бы по­действовать явления переселений славян в Восточную Европу под воздействием аварского, франкского, болгарского, угор­ского, даже волошского толчков (пути формирования влахо-румын тоже остаются предметом разночтений – от романизи­рованных даков, через романизированное и с легкой руки германцев валашское население Подунавья и Балкан, до вы­тесненных из Италии части вольсков – все же хронологически и исторически наиболее удобоваримым и оправданным было бы кажется предположение о преемственности влахов-воло­хов-романов VIII-IX веков к пленным ромеям, уводимым сла­вянами за Дунай, на север по возвращении из походов на им­перию в VI веке). В частности, по­явление топони­мики запад­нославянского (чеш­ско-польского) характера по обе сто­роны от оси Вжищ—Ко­ломна претендует на датирование вре­менем не слишком от­стоящим от написания летописи. Хотя ле­тописец кажется не смешивает расселение с Дуная с пересе­лением ра­димичей и вятичей от ляхов. В такой связи потенци­альной важностью об­ладает про­блема дулебов. Летописец не назы­вает неоднократ­ных запад­ных дудлебов, кроме известных ему дулебов на Во­лыни, но есть не малое сомнение, что этих по­следних, а не за­падных дудлебов мучили обры. В том числе и потому что на Волынь дулебы могли попасть с Дуная уже в ре­зультате авар­ской аг­рессии или расширения империи фран­ков, являясь быть может как раз ча­стью шлейфа, тянуще­гося от ляхов до Коломны и Москвы. Ка­залось бы ду­лебы на Во­лыни имеют шансы быть автохтонами ввиду того что распо­ла­гаются наверное в преде­лах земель, занимаемых некогда го­тами вельбаркской куль­туры, пускай несмотря даже на за­пад­ногерманскую этимоло­гию термина права («выморо­ченная, ничья земля»), положен­ного в основу этнонима (можно даже вообразить «третейский» подтекст за­падногер­манской этимо­логии). Но вероятна ли кон­вергент­ность всех известных дуд­лебов? Все-таки около­дунай­ский очаг рождения этнонима, где германцы и жили по­дольше, чем на Волыни и были не только восточными герман­цами, как готы с их около­восточноевропей­скими отражениями в фоне­тике, лек­сике и морфологии языка, видится более пер­спектив­ным. Не мало­важна наверное и де­таль с упрощением имени дудлебов в вос­точнославянском ва­рианте до дулебов (воз­можно с при­ближением к местному слово-понятию). Путь от термина права до эндо­этнонима сла­вянского «союза племен» или племени может казаться долгим, и возможно действительно был прой­ден где-нибудь однажды, а потом тиражирован в ходе рассе­ления славян. И видимо то­гда обязан обстоятельствам тесных (этнополитических, поли­тико-правовых, соци­ально-экономических?) взаимо­отноше­ний славян с германцами до массового ухода по­следних в Запад­ную Европу, в русле этнопо­литической конъюнк­туры вре­мен ещё до гуннов, или гуннов, или после гуннов (?). Причины ус­вое­ния вдруг славя­нами герман­ского термина права в каче­стве самоназвания должны были быть доста­точно вескими, очевидно не бес того чтоб отвечать каким-то жиз­ненно важ­ным чаяниям славян и германцев в отношении предмета, под­падающего под катего­рию «насле­дия умер­шего». В то же время гипотезы вокруг заме­щения у сла­вян германизмом ка­ких-то понятий типа «потом­ство», «остаток на­рода», каких-то явных мифологизмов предполагают наверное достаточно анекдотичные условия и на фоне бытия тер­мина права, неод­нократно в исто­рии вос­производимого в оно­мастике (сравните фамилию Тотлебен), не­сколько теряют свое значение. В прин­ципе, можно было бы допустить ситуацию двойного перевода, когда славянский мифологизм или правовое понятие кальки­ровали германцы, а потом эту кальку усвоили славяне (такой прецедент можно заподозрить с Семарглом в летописи, напо­минающим сему регалии), но без прямых, надежных указаний явления такого рода трудно доказуемы. У герман­цев же это устойчивая акцентуация на «вымороченной земле». И кон­текст его употребления мог быть вполне соци­ально-эко­номи­чески прозаичен на почве германско-славян­ских отноше­ний где-ни­будь в бассейне Верхнего Подунавья и угодьях сопре­дельных с Эльбой и Рейном. Должно быть, и долго после гуннов было ещё не поздно для возникновения правовых прецедентов – в пору своего ВП славяне рассе­ля­лись местами на западе вплоть до Майна, а германцы не сразу и не полностью ушли из Поду­на­вья восточнее Баварии, а в VIII веке стали возвра­щаться, подталкивая на восток славян в процессе расширения империи франков. Таким образом, имеющийся на данное время архео­логический и иной исторический материал позволяет реконст­руировать некое положение без относительно ко времени, при котором славяне, будучи видимо в меньшинстве, проживали скорее всего среди либо рядом с германцами на для последних то ли «ничейной», то ли «вымороченной» земле. Кроме того, термин германского права мог бы удачно соотнестись с ка­кими-то собственными представлениями славян о земле и зна­чение этого обстоятельства может тем весомее, чем более не­зависимо-обособленно чувствовали себя славяне среди или рядом с германцами, но такое значение имеет пределы огра­ниченные факторами заимствования германизма.

Из имеющихся этимологий хорватов кажется наиболее предпочтительной местная вариация из общеиндо-иранского сарматы в форме харвант- «изобилующие женщинами, родст­венники жены». По меньшей мере, исторические ираноязыч­ные племена железного—рим­ского века не проявляли равно­душия не только к Среднему Поднестровью, но и к Верхнему, оставляя здесь артефакты своего пребывания. Предшествен­ники хорватов стали видимо известны римлянам в первые века нашей эры как венето-сар­маты.

Ближайшие языковые родичи хорватов – сербы-сорбы - ви­димо несут в своем имени древнее название младенцев типа италийского feliuf «сосущие грудь», откуда латинское «сын» filius. Таким образом видимо – «молочные братья > побра­тимы > союзники».

Объяснение чередования Велынь-Волынь вероятно лежит в плоскости противопоставления старого прошлого настоящему, низкого и плоского высокому, тонкого полному (ср. велет-во­лот, велетабы – собственное имя вильцев-лютичей, Велес-Во­лос, Елисейские поля).

Название Западного Буга «кривой, изогнутый, петляющий» семантически близко понятиям «предела, края, границы» и «петли, угла, конца», заложенным в имени угличей, что как бы соотносится с иранским анты, хотя гидрогеография Сред­него—Нижнего Поднепровья не бедна на углы (например, Уголъ-Орель).

Тюркское имя тиверцев (иже суть толковины) может в дей­ствительности переиначивать смысл имени словен, но в целом как бы соответствует положению «смешанных» или «переход­ных» между латинским и литовским, индо-иранскими, да и прочими языками праславянских диалектов, занимавших око­лоцентральную географию среди индоевропейских.

Давно замечено отсутствие у других индоевропейцев, за исключением албанцев (характеризуется или как сатемный или скорее как «промежуточный» в таком аспекте, обнаружи­вая черты, сближающие его с северными индоевропейскими языками) надежных смысловых эквива­лентов славянскому са­моназванию. То ли это следствие молодости эт­носа и происхо­ждения из не­большого компактного источника, то ли взаимо­обусловлено с напрашивающимся совпадением и лингвистиче­ского статуса славянского языка и «прародины» славян и об­ласти формиро­вания традиций культур шнуровой керамики, видимо древ­нейших, к которым можно было бы применять оп­ределение мало-мальски достоверного индоевро­пейства. Правда, первое следствие по большому счету не от­меняет по­следующих. Само по себе понятие словене могло быть гораздо древнее его пер­вых упоминаний, но широкое общественное для самих славян и мировое значение и этноло­гическую функ­цию, становясь наиболее оптимальным марке­ром самоиденти­фикации, при­обрело только в пору демогра­фи­ческого взрыва славян за пределы родоплеменных посел­ков. И все-таки, вы­шеназван­ные совпа­дения, а также бытие славян по-видимому вдали от какого либо очевидного края индоевро­пейской ойку­мены, фактически в окружении других языковых групп (раз­работка «осевого», «стволового» состоя­ния пред­принималась также для индоев­ропейских языков Балкан, фра­кийского, ил­лирий­ского (предка албанского), у ко­торых со славянским кстати больше всего схожде­ний в ти­поло­гии этно­нимии, ну кроме этого ещё с кельтским) подтал­кивает к воз­можности от­ражения в самоназвании сла­вян (и других славян­ских и не только славянских именах – свобы, свобода, селяне) преемст­венности к индоевропейской ау­тентич­ности, осознавшей себя некогда на фоне Европы.

Можно, пожалуй, высказать ещё одно осторожное на­блю­дений о взаимосвязи истории славян и геногеографии. Кроме известного антропологического комплекса, накапли­вающегося в областях концентрации рода R1a (холодные и высокогорные климатические условия направляют отбор у ев­ропеоидов на высокорослость и увеличение поверхности тела) особенностью менталитета как-будто сопровождающего сла­вян и видимо данную гаплогруппу был низкий уровень аг­рес­сии. По каким-то мотивам, под нажимом скифов, герман­цев, автохтоны сред­ней Европы смещались к востоку, уходили вглубь Восточной Европы (до Средней Волги), пока гунны на обратном ходу ма­ятника, запущенного когда-то индоевропейцами в Азию до Ордоса и Шанского Ки­тая, не «расчистили» для славян место. С другой стороны счи­тается, что агрессивность и стрессовость во взаимоотношении людей нарастает по мере развития циви­лизации, технологий, увеличения валового про­дукта, который и становиться «кам­нем» непонимания, а коллек­тивы охотни­ков в целом сравни­тельно более «миролюбивы», тем больше, чем суровее среда обитания. Видимо психотип свойственный роду R1a плохо уживался в полосе Средиземно­морья, будучи всегда на острие конфликта, отчего слабо там представлен, как рецессивный ген, скопившись в итоге в более трудных для жизни, холодных, континентальных об­ластях неолитической ойкумены. Наконец, появляются первые редкие данные о зна­комстве «непроизводящего неолита» Северной Европы уже с ранней стадии не только с керамикой и не только с са­мой идеей куль­тивирования флоры и фауны, малочисленность ко­торых по­зволяет судить о состоянии едва тлеющего уровня развития производственных отраслей до широты Ладоги на Севере до нашей эры. Растет по Европе комплекс данных о попытках до­местикации в среде местного позднемезолитиче­ского населе­ния, как-будто пред­восхищающего первую неоли­тическую волну переселенцев. Вспомним и интересное заме­чание Та­цита о большем трудолю­бии эстиев «восточных», в данном случае «балтов», их склон­ности к возделыванию рас­тений в сравнении с германцами. Возможно тут сокрыта внеш­няя оценка типологии подсечно-огневого земледелия и вообще земледелия в условиях климатического риска. Род R1b, пройдя некогда, судя по оставленному следу (более заметному, чем у R1a), че­рез При­черноморье и Подунавье, Средиземномо­рье, обосно­вался не в самых плохих угодьях Приатлантиче­ской Ев­ропы, сильно потес­нив коренных палео­европейцев, осо­бенно на ост­ровах Брита­нии и Ирландии, по­бережье Бис­кайского за­лива.

 

10

 

Судя по тому что и R1b Пиренеев, и R1a у буришей тяго­теют к общности сино-кавказской макросемьи гово­рить о пря­мой кор­реляции истории названных генетических подразделе­ний и языковых ветвей невозможно или прежде­временно, но если обе макросемьи родственны, то может род R в целом ак­тивно участвовал в ут­верждении значительной части языко­вого про­странства Ста­рого Света. Кажется что как-будто обе ветви R1 со­стояли в про­цессе каких-то рас­плываний, широким фронтом, может не од­ноакт­ным по от­дельным направлениям, а у R1b напрашивается эпи­центр в пределах горных систем Пе­редней Азии с читаю­щи­мися рас­хождениями почти во все сто­роны (раньше всего в Азию, в Африку, на Урал).

Сейчас на-дене-сино-кав­казские языке являются более изолиро­ванными, чем видимо прежде, хотя традиционно счи­тается, что но­страты ра­зо­шлись раньше (свыше 15 тыс. лет назад), а возраст распада первых сравнительно мо­ложе (свыше 12 тыс. лет назад). К тому же распад афразийского языка датируется между этими двумя, из которых ностратиче­ский признавался всегда в той или иной мере родст­венным аф­разийскому. Видимо лин­гвистическая карта Старого Света не раз и не равномерно ме­нялась – особенно неолитиче­ские ми­грации, надо полагать, впервые серьезно нарушили монотон­ность язы­ковой непре­рывности. Переселенческая ак­тивность ностратов и афра­зий­цев прослеживается только в те­чение по­следних не­сколь­ких тыся­челетий, с бронзового века, может уже на новом ветке, то есть во второй и более того разы, уси­лиями у ностратов сна­чала индоев­ропей­цев, а затем алтайцев. Ха­рактер взаимоот­ноше­ний севе­рокав­казских язы­ков с отдель­ными груп­пами ин­доев­ропейских и афразийских позво­ляет допускать участие первых в про­цессе неолитизации (по­след­ний был не одноакт­ным, вол­но­вым), предшествующем рассе­лению индоевропей­цев в брон­зо­вом веке. Общая разви­тая не­олитическая терми­нология сино-кав­казцев не позволяет уд­ревнять их распад в эпохи предшест­вующие зарождению про­изводящих отраслей, а её особенно­сти и тяготение к род­ству с ауст­риче­скими языками допус­кает расположе­ние исход­ной террито­рии для них в Восточной Азии, когда как буриши на севере Пакистана являются части­цей жи­вого моста про­дви­жения на запад через Синьцзян про­тосеве­рокавказцев (а воз­можно и тя­готеют пространственно вместе с наиболее им близ­кими ени­сейцами к пра­родине мак­росемьи или к предполагае­мой общей прародине основных макросемей Северного полуша­рия где-то по­среди третьей декады тысячелетий и Цен­тральной Азии). Баски так­соно­миче­ски следуют за на-дене, но это мо­жет быть тоже лишь следст­вием силь­ного отдаления в за­падном направ­ле­нии, не обяза­тельно очень древнего, па­лео­литического. (При­мечате­лен факт зна­комства «ледяного чело­века» с аку­пунк­турной меди­циной, за­ново открытой евро­пей­цами в Ки­тае.) Прояв­ляющий свойства родства к навахо-сино-кавказской мак­ро­се­мье, агглю­тинатив­ный шумерский слишком изолиро­ван, чтобы можно было уве­ренно говорить о его проис­хожде­нии.

Согласно общепринятой схеме палеогеногеографии Индо­стан предос­тавил основное убежище для ветви R2 рода R, движу­щемуся накануне и в пе­риод ПЛМ (можно сравнить это с рас­селением и про­цветанием шерстистых крупных травоядных с началом оле­денений из прежде изолированных хо­лодных областей) примерно откуда-то из Прибай­калья в юго-вос­точ­ном направле­нии (впрочем, Южная Сибирь могла быть ча­стью, северо-вос­точной окраиной бо­лее широкой среды оби­тания в Централь­ной и Средней Азии, в «акватории» центральноазиат­ского горного бас­сейна, кор­невого типа R, его предка P, по­скольку у обоих ис­следованных представителей корневого типа R в верховьях Ангары и на Енисее выявлен в то же время корневой гаплотип мтднк U, рода широко пред­ставленного, доминирующего в по­пуляциях верхнего палео­лита, мезолита, а материальная куль­тура сибирских стоя­нок Мальта и Буреть имеет не мало общих черт с европей­скими), и вместе с Ира­ном, Афганиста­ном и Средней Азией Индостан предоставил ме­сто для дивер­генции ветви R1 (М173 у турк­мен, талышей, армян, лез­гин, ку­мыков и др.).

Ветвление же R1a могло про­изойти уже в су­ро­вых усло­виях Средне-Восточной Европы, куда он откло­нялся на север и вос­ток или гене­тически дрейфо­вал (ветвями Z282 и Z93), был вы­тес­нен от общего с R1b важнейшего на­правле­ния на запад и от­куда он, из Восточной Ев­ропы в ос­нов­ном своими азиат­скими подраз­деле­ниями (Z93) переселялся в Азию. Бли­жай­ший рас­цвет, ветвление R1a со­отно­ситься надежно во вре­мени и пространстве по крайней мере с ин­доевропейцами (на­при­мер, у адроновцев он по пред­вари­тель­ным данным доми­ни­рует). Но его возраст продвиже­ния в Ев­ропу как-будто пре­восходит древнейшие не­оли­тиче­ские диффузии в том же на­правлении, датируясь поздним ев­ропей­ским палео­литом или ранним мезо­литом (и быть может пред­вос­хищал такое же стрем­ление ветви R1b, ко­торое все чаще теперь со­относят с неолитом начиная с его первых волн) – неолитиза­ция застала род R1a уже в Ев­ропе. Ран­няя, редко встречаю­щаяся теперь корневая гапло­группа R1a1 (SRY10831.2) выяв­лена у одного из погре­бенных на Южном Оленьем острове. Возможно уже в финаль­ном па­леолите поко­ления R1, R1a и R1a1, а с ними и ранние типы R1b освоили доступное жизнен­ное про­стран­ство Западной и Юго-западной Евразии. Пе­риод ветвления от сту­пени R1a1a да­тируется ещё не одно­значно, но ско­рее всего совпа­дает по времени с эпохой неоли­тизации, т.е. R1a ока­зался со­прича­стен этому процессу, кон­центрируясь видимо по­степенно, по меньшей мере к горизонту раннеиндоевропей­ских шнуровых культур на его северной и вос­точной генетиче­ской пе­риферии.

Ха­рактерна ус­тойчи­вость в Юго-вос­точной Прибал­тике од­ной из ветвей N1c1, род­ствен­ной фин­ской, ве­роятного дери­вата культур гребенчатой ке­рамики, распро­странявшихся в V-IV тыс. от бассейна Ла­доги, или же затяну­той на юго-запад не­сколько позже, в про­цессе сужения ареала шнуровых куль­тур. Низкопроцентное предста­вительство рода N1 в Европе инте­ресно своей предположительной со­причастностью то ли ми­грациям ранних индоевропейцев, но­сителей шнуровых куль­тур, то ли ранних славян.

Есть, правда, ещё вероятность начала ветвле­ния R1a1a ещё в Южной Азии (даже более определенно где-нибудь в бас­сейне Персидского залива), т.е. новой волной не­олитического вре­мени из старого очага (по общей с ро­дом R1b неолитиче­ской схеме). Однако базовый гаплотип R1a1a (M198) и вообще ранние типы, R1a и R1a1 тяготеют теперь к террито­рии при­мерно бывшей Западно-Рим­ской империи (без особой значи­мости Пиренейского полуострова) и акватории Северного моря. Мо­жет ка­заться, что время ПЛМ род R1a пере­жил в юж­ных убе­жищах Европы и Передней Азии (откуда и когда нача­лось также в неолите три­ум­фаль­ное ветвление мтднк Н). Да­лее, наибольшее гап­лотическое раз­нооб­разие и концентрация корневых типов его азиатской ветви Z93 теперь свойственно Алтаю, корневых ти­пов, присут­ствую­щих также и в Европе – это самая дисперс­ная ветвь рода R1a1a, она распространена почти повсюду где встречается род R1a, хотя и концентриру­ется в Центральной и Южной Азии. Европейские ветви R1a1a за пределам Европы редки, что также указывает скорее на Ев­ропу как наиболее вероят­ный регион дивергенции новых ти­пов рода R1a на протяжении от неолита до бронзового века. Быть может даже появится возмож­ность увязать дисперсность ветви Z93 с предполагаемым гипо­тети­ческим влиянием куль­туры и генофонда ямников или их энео­литических предшест­венников на той же территории на Ев­ропу?

Сле­дует заметить, вер­сия весьма позд­него распада ностра­тов, времени уже после распада сино-кав­казцев против версии финального палеолита-мезолита на­вер­ное не­плохо бы соотно­си­лась по времени с дивергенцией R1a1a (то есть его ветви тогда бы участвовали в формировании но­страти­ческих семей). Но вероятно речь сле­дует вести о новом витке в исто­рии ност­ра­тов в экономических условиях энео­лита-брон­зового века (времени становления патриархальных социальных и идеом­ных традиций), ве­роятно действительно сопроводя­щимся кор­ректировкой про­странственно-лингвистической структуры макросемьи.

Судя по всему, нос­тр­ато-дравидо-аф­ра­зийская су­пер­се­мья (лингвис­тиче­ские от­ноше­ния ностра­тов и аф­разий­цев ха­рак­теризуются не одно­значно) не позднее чем в ПЛМ ос­ваи­вала значи­тель­ную часть пригод­ной для жизни За­падной и Юго-за­падной Азии, Северной Аф­рики и со­предельной Ев­ропы, зна­чительно расши­рив свою ойку­мену не позднее мезо­лита на се­вер и запад. И уже с мезолита могло иметь место продвижение сино-кавказских языков со стороны Центральной Азии на Ближний Восток, видимо в неолите проникающих в Европу, потесняя автохтонов. Культурные диффузии мезолита из Пе­редней Азии, распространение микролитоидной индуст­рии (маркирующей миграции по их мужской части) наверное ещё принадлежали предшествующему пласту языков, в который медленно вминалось, продвигаясь и разрастаясь, вытесняло и смешивалось движение сино-кавказского пласта. Однако это лишь одна из воз­можных последовательностей событий, прямо следующая наиболее популярной хро­нологии распада макро­семей.

Наряду с принятым ранее за­падно-восточным ге­нетическим делением ностратов, те­перь выдвигается схема се­вероностра­тической (или си­биро-европейские семьи – и структурно-типо­логиче­ски флек­тивные и агглютинирующие языки ближе друг другу, противо­поставляются языкам других типологий, что может, например, проявлять себя в некоторых чертах столь удален­ных русского и корейского) и южноностратиче­ской под­групп, где послед­нюю составляют эламо-дравиды (все более теперь генети­чески уда­ляющиеся от ностратов) и карт­велы (более всего контакти­ро­вали с афразийцами). Наи­бо­лее по­следова­тель­ными ностра­тами сей­час явля­ются ураль­ская и ал­тайская се­мьи, но Се­веро-восточ­ную Азию, Ко­рею и Японию, Север­ную Америку ност­раты (юкагиры и эски­мосо-алеуты) и палео­азиаты освоили сравни­тельно позже и векторы распро­стране­ния в северном (а затем в пре­делах освоенной широты) или даже в восточном секторе (возможно геногеография мтДнк-гаплогруппы А спо­собна иллюстрировать подобную лингвогеографию, несмотря на то что возраста женских линий заведомо, на порядок старше мужских и датируются палеоли­том-мезолитом, ведь в мезо­лите, после ПЛМ  и частичной де­популяции периферийная к древним очагам обитания ойку­мена осваивалась скорее всего по большей части заново) мо­гут конкури­ровать в правдо­подоб­ности с векторами направ­ленными из Юж­ной Сибири, сопоставимыми со своей стороны с пусть и внушительным вос­точно­азиатским пото­ком гап­лог­рупп (муж­ской N, женских C, D, Z). Тут опять мно­гое будет за­висеть от возраста дивергенций ностратов, уральцев и алтай­цев (например, если из Южной Сибири – палеолит, ме­золит, неолит, энеолит, бронза?) и ме­стоположения общего очага в ковре языковой непре­рывности (от Среднего Востока или Вос­точной Европы до Юж­ной Сибири), диа­лекты которого стали раздвигать и ассимили­ровать родст­вен­ных со­седей. В послед­ние время географически наиболее окраинные ностратические семьи, южные и восточные имеют тенденцию удалятся при уточняющих подсчетах генетического родства языков. Алтай­ские могут быть даже чуть ли не дальше эс­кимосо-алеутских, вероятно из-за поздней миграции послед­них в современную область обитания, синхронно западному железному веку, и то ли влияния субстрата на первых, то ли очень ранней их изо­ляции, географически не далеко от исходного очага праност­ратов. Ветвле­ние же у уральцев, напротив, датируется в целом позже индоевропей­ского, с которыми они сближаются на древе языков, что все-таки позволяет отодвигать их «точку от­счета» в пространстве западнее Южной Сибири.

Так или иначе, создается впечатле­ние заме­ще­ния, потесне­ния, про­движения вслед за смещением генетиче­ских мужского и женского ро­дов R и U вос­точноази­атских гаплог­рупп. Вос­точно­азиатская мтднк C уже в раннем неолите обна­руживается от Восточного Среди­земномо­рья на юге до Южного Оленьего ост­рова на се­вере (а её ветвь C1 могла бы даже вер­нуться из Америки). Стимул – тот же что и на нашей историче­ской па­мяти – климатические колебания на планете периоди­чески вынуждают население покидать наиболее аридные, кон­тинен­тальные области, создают ста­бильный генетический и лин­гвистический ток. Ныне теперь пустынные и полупустын­ные районы Старого Света могли быть некогда более населен­ными или служить своего рода «трам­плинами» (как это теперь от­четливо устанавливается для Са­хары). Или как в свое время индоевропейцы преодолеют дав­ление холодной экос­реды на демографию, вооружившись по­лированными каменными ладь­евид­ными топорами (традиция, продолжающаяся в нефрито­вых то­порах Трои) и бронзовыми орудиями, расширят ойку­мену.

Трудно пока го­ворить о расши­рении гео­графии индо­евро­пей­цев за пределы горизонта ряда археоло­гических куль­тур Средней и Восточной Европы IV ты­сячелетия (и даже больше – одной культуры курганных погребений II тысячелетия с её ха­рактерной «степной вуалью», синхронной срубной на востоке, кажется было бы достаточно для «производства» большей части исторических кентумников Европы) – видимо вместе с Северо-западной Азией эти земли представ­ляли в пе­риод не­олити­за­ции сплош­ную об­ласть рас­селения ностратов, прау­рало-ал­тайцев и пра­индоев­ропей­цев. Иначе, протоиндо­евро­пейский должен был бы сме­нить генети­ческих носите­лей, пе­рело­жив­шись на плечи быв­ших мезоли­тических охот­ников. Но и в этом случае праин­до­европейство Балкан (даже видимо не сплошное) на­верно превосхо­дило бы извест­ный воз­раст на­чала диверген­ции индо­европей­цев (без анато­лий­ского, со­гласно классиче­ской глоттохро­ноло­гии, время не ранее на­чала IV тыс. при всех возможных откло­нениях на древность должно соот­ветствовать какой-то вполне опреде­ленной мате­риальной культуре или общности генетиче­ски родственных археологи­ческих культур) из-за уд­ревнения не­олитизации (винчан­ская гипотеза едва цепляется за прием­ле­мый лингвис­тический воз­раст), если только не от­казаться от индоевропей­ства носи­те­лей шну­ровых культур, предполагая ещё более позд­нюю ин­доевропеи­зацию Севера, например, в позднюю бронзу. Пред­положе­ния же об отождествлении неолити­зации через Бал­каны (VII - VI - на­чало V тыс.) и индоев­ропейской ди­верген­ции (с уча­стием шнуровых культур) путем удревне­ния послед­ней (до VII-VI тыс.) остаются пока очень смелыми. Лин­гвисти­че­ское тя­готение пер­вой волны не­олитизации (стар­чево-криш) в целом не мо­жет быть пока точно охаракте­ризо­вано – не­кие нострато-аф­ра­зийцы или шу­меро-навахо-сино-кавказцы. Винча прово­ци­рует через Лен­дьел формирова­ние общно­сти культур ворон­ко­вид­ных кубков, неодно­родной, определенно вклю­чающей мест­ные авто­хтонные компоненты (Эрте­бёлле и проч.). Но че­рез матери­альную куль­туру и антрополо­гию Гер­мании и Скан­динавии проходит ви­димо раз­межевание самых ран­них индоев­ропейцев с дру­гими этни­ко­сами, что видимо и находит свое от­ражение в особенностях гер­манских и кельт­ских язы­ков. Впрочем, ан­тро­пологические сдвиги, как сви­де­тельст­вуют исторические при­меры (превра­щение алтай­цев-восточ­ноазиа­тов в переднеа­зиа­тов и кавказ­цев в Средне­веко­вье, алан в осетин в Новое время) способны догонять по ско­рости (одно-два столетия) лингвистические, а многие инте­рес­ней­шие важ­ные историче­ские вехи остаются для нас, к со­жале­нию, архео­логически почти не читаемыми (не одна куль­тура в исто­рии прекра­тила свое су­ществование не оставив серьез­ного ге­нетического наследия, а иные из их современниц и со­седей, иногда почти на той же самой территории могли быть очень бедны на арте­факты, пребывая в археологи­ческой тени). (Теоретиче­ски на­верное усилиями лишь одной отрасли знания можно было бы решить любую из упомянутых здесь проблем, но ни одна из них не разработана до такой степени и не ос­воила бе­лые пятна на картах.) Ранние памят­ники куль­туры колоковид­ных кубков (практикующей иногда кремацию, шну­ровой орна­мент на ке­рамике), напри­мер, укла­дываются в се­веро-запад­ный сектор Средиземномор­ского бас­сейна. В це­лом же куль­турно-хозяйст­венный тип этой общно­сти отличался подвижно­стью на всех её этапах (постав­щики бронзолитейных изделий и техно­логий) – несколько от­ставая по времени от общности шнуро­вых куль­тур, она столь же стремительно ос­воила, как бы скач­ками, За­падную Европу и истоки его форми­рования ещё пред­стоит вы­яснять. У обоих общностей по имеющимся дан­ным в чем-то сходны пропорции генетического состава (слабо пред­ставлены мтднк Т и J, пре­валируют Н и U, правда не ис­клю­чено R1a со­путствует мтднк К). Можно также сослаться на под­тверждение принадлежности двух ямников из Самарской об­ласти к гапло­типу L23(x51) рода R1b, более се­веро-восточного теперь по географии концентрации (эффект основателя на Южном Урале?) ответвления европейской ветви М269 (с хо­рошо чи­тающимися корнями на Ближнем Востоке, может в Анатолии или даже Эгеиде, по показателям разнооб­разия), что лишний раз доказывает большую древность в Уральском гор­ном бас­сейне и Поволжье этого рода, может даже по сравне­нию с Западной Евро­пой. Наверняка ранние типы R1b рассеи­вались каналами брачных отношений и куль­турных диффузий уже прежде не­олитических демографиче­ских волн. Но как не заманчиво, узко связы­вать индоевропей­ский или ностратиче­ский с движе­нием рода R1b, во всяком случае, во всем разно­образии его направ­лений, пока нет на­дежных оснований – не ясен путь, процесс имею­щегося ре­зультата архаичности балт­ского языка (конкретно восточно­балтского литовского) вблизи Немана, со­провож­дающейся и определенными генети­ческими показате­лями – практически только N и европейская ветвь R1a (и все это опять же на фоне преобладания R1a у носителей шнуровых культур). (Можно наверно говорить и о корреляции сатемности у ин­доевропей­цев с генетическим родом R1a и кентумности с R1b.) Совпаде­ние балто-славянской лингвисти­ческой архаичности в Юго-восточной Прибалтике с геногео­графией ветви R1a не был бы может столь вызывающим на объяснение (эффекты основателя возникающие по вине учащения конфликтности могли изрядно подпортить изначальную картину), если бы не столь же харак­терное сочетание об­лика индоарийского языка и той же гапло­группы на Юге Азии. Языковое прошлое рода R1a1a (в Запад­ной Европе?) могло бы быть, предположим в крайности, даже не ностратическим, но восстановление его истории к моменту распространения шну­ровых культур видимо поможет нахожде­нию ответов лингвис­тических проблем. Вновь при­ходиться на­де­ется на расшире­ние в буду­щем па­лео­генети­че­ских исследо­ва­ний.

Позволю себе допустить соотнесение глоттохронологи­че­ского периода 3020-2500 лет до н.э. индоевропейских язы­ков с формированием и дивергенцией шнуровых культур си­лами автохтонного населения Южной и Восточной части бас­сейна Балтики и прилегающих с востока территорий. Предпо­ложить его генетическое и языковое родство с населением Восточно­европейских степей, располагающегося в этническом спектре из ныне известных и существующих – от индоевро­пейцев, че­рез тохар, анатолийцев к уральцам и алтайцам (допустимо при­сутствие в Европе южных ностратов и афразийцев, севро­кавказцев). Мо­жет быть следствием этого родства стало фор­мирова­ние обширной по занимаемой территории группы пид­жиниро­ванных иранских языков. В результате дав­ления иран­ских племен, затем расселения кельтов и особенно мощного рассе­ления германцев глоттохронологическая эпоха «прасла­вян­ского» языка, начинающаяся с условного 1210 года до н.э., который стоит соотнести с лужицкой культурой, пространст­венно удовлетворяющей языковые отношения славянского не только с Подунавьем, но и с историческим западнобалтским, составляющих вместе по некоторым подсчетам в действитель­ности отдельную, но рано разошедшуюся балто-славянскую ветвь (вспомним ещё мне­ние о славянстве пруссов у Ломоно­сова и западнобалтские мотивчики в истории славянства в виде Прусских, Галиндских улиц, поселений), завершается где-то во времена Римской империи формированием на его ос­новах собственно «славянского» языка (вероятно группы наи­более близких диалектов), занимающего обширную терри­то­рию на про­тяжении Раннего Средневековья, одновременно ас­симилируя вплоть до письменных времен «днепровских» бал­тов, другие праславянские языки, «переходные» языки и мало ли какие ещё языковые генетические типологии на полотне языковой непрерывности. Придется признать и то обстоятель­ство, что только становление государственности и распростра­нение письменности было способно значительно усилить язы­ковые ассимилятивные, унифицирующие процессы (состав­ляющая языкового суперстрата-донора могла сравнительно и существенно снижаться) и поставить предел их обратимости. До той поры формирование языковых семей, групп носило им­пульсный характер, под воздействием тех или иных природ­ных факторов и экономических стимулов усилием демографи­ческого, генетического превосходства языка-донора (со вре­мен превосходство могло нивелироваться и теперь носители языков одной семьи запросто располагаются на антропологи­ческих полюсах), происходило примерно с одинако­вой скоро­стью (которая могла постепенно нарастать по мере техниче­ского прогресса) и завершалось одинаково их расплы­ванием, дивергенцией. Скорость распадов могла иметь тен­денцию к постепенному замедлению, а частота возникновения импуль­сов возрастала по мере распространения технологий, за счет чего нарастало в итоге общее языковое однообра­зие, увели­чиваясь во все стороны от наиболее древних освоенных куль­турой областей. Импульс из праиндоевропей­ского мог по­вли­ять на картографию ностратической макросе­мьи, где гене­тиче­ские связи почти коррелируют теперь с географиче­ской уда­лен­ностью очагов семей. Составляющая восточноазиатских Y-гап­логрупп у Переднеазиатских тюрков (сибирских N и Q, даль­невосточной O) сейчас незначи­тельна, но их пример исто­риче­ский, поздний, когда язык уже не был тесно привязан к биоло­гии (хотя подобные обстоятель­ства могли складываться, а по­том давать заметные всходы всегда). Было бы кстати по­лучить не только подтверждение индоевропейской принад­лежности какого-либо гаплотипа в Азии, но и его европей­ского проис­хождения, соотносимого с принятой сейчас в большинстве за­метной археологической диффузией. Происхо­ждение индоев­ропейцев в недрах Ближ­невосточного неолита–бронзового века, где с III тыс. массово фиксируются афра­зийцы, сино-кавказцы от этрусков до маргушцев, эламиты, шумеры, и рас­хождение тогда же и оттуда же в разные сто­роны может быть за­манчиво, но пожалуй более труднообъяс­нимо. Пришлось бы тогда говорить об изолированном или полу изолированном су­ществовании индоевропейцев, во всяком случае касаемо со­стояния их языка (при этом картвелы, бу­дучи отделены от Восточного Средиземноморья горными це­пями, оказываются в том же отношении самими близкими со­седями афразийцев) в высокогорьях от Западных Балкан до Афганистана и поддер­жании единства. Может здесь послужит на пользу датирование IV-III тысячелетиями из небольшого очага, но сомнение остается. 



Опубликовано: 26/07/2015 - 12:53

КОММЕНТАРИИ: 0  


Обсуждение доступно только зарегистрированным участникам.