ГалереяАртклубАлександр Дьяков (daudlaiba)Блог ➝ Заметки на полях прочитанного (Горский А.А. «От славянского Расселения до Московского царства&...

Александр Дьяков (daudlaiba)

(Батайск)
Регистрация:
16/03/2014

Заметки на полях прочитанного (Горский А.А. «От славянского Расселения до Московского царства&...


Заметки на полях прочитанного (Горский А.А. «От славянского Расселения до Московского царства»; Поляков А.Н. «Киевская Русь как цивилизация»)

 

Древнерусские дружины

 

«Ведь племена эти, склавины и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща»

Прокопий Кесарийский

 

Городская община-дружина отличалась от любой другой ячейки такого же типа относительными и абсолютными размерами богатства и военного потенциала и брала в свои руки непосредственное административное и политиче­ское руководство в пределах культурно-этнографической терри­тории, где она сформировалась, но стремясь выйти за эти пределы, от чего границы вновь образованных земель не совпадали с границами более древних княжеств-земель древлян, дряговичей, кривичей и других, а городки славян 7-10 веков к 11 веку оказались в основном затерты новой сетью, закинутой из Киева. Город стремился приобресть как можно большую податную территорию, выйти за пре­делы древних родоплеменных границ, поставить под свой контроль становление на своей земле новых городов, на­де­ляя их статусом пригородов (с обязательством выплат главному городу части полюдья). Богатство позво­ляло го­рожа­нам или их части перекладывать груз непосредствен­ного производства на плечи штата зависимых людей, рабов или арендаторов, трудившихся на их сельскохозяйственных за­городных угодьях или в мастерских. Людям не занятым на производстве оставалось руководство этим процессом. Го­родской размер общины вывел восточнославянское обще­ство на новый политический, государственный виток развития.

Социаль­ные и политические структуры разрастались в соответст­вии с принципом корпо­ративности, общинности. Трудности освоения и преодоления пространства (зачистка леса, организация похода в Румское и Хазарское моря) диктовала условия равноправия складчиков. Вервь-дру­жина-товарищество-мир была единственно возможной со­циально-политической «сотой», формой социально-полити­ческой орга­низации. И она имела свои допустимые раз­меры, дикто­вавшиеся необходимостью оправления пря­мого народовла­стия (например, форма и размер ладьи дик­товал количе­ство участников ладейного похода). Об­щины и об­щинники способ­ные раз­богатеть на транзитной торговле и военных походах за да­нью (самый интенсивный способ обогащения в усло­виях Восточной Европы на то время, обеспечивший в итоге дос­таточно скачкообразный качест­венный прирост в 10 веке) обзаводятся го­родами с усадь­бами-дворами. Древ­нейшие города формиру­ются на основе богатейших общин, союзов общин (по принципу синой­кизма) вдоль важнейших восточноевропей­ских речных ма­гистра­лей, стремятся их контролировать и свя­зываются в единую городскую корпорацию земель (город с пригоро­дами, боляре и бо­лярцы) с княже­скими родами во главе. Полити­ческая независимость при­городов (отказ от уп­латы полю­дья городу) реализуется по мере роста их экономиче­ского и воен­ного потенциала и на­личия княже­ских канди­датур в роду Рюрикови­чей, не знающих себе конкурентов по степени ро­довитости с на­чала 11 века. Но к моменту об­ретения этой независимости, относительной или полной восточнославян­ские земли успе­вали приобрести русский культурный ак­цент, транслитери­руемый из Киева посредст­вом письменности и религии. Сама Русь-Рус(ь)кая земля политических границ X-начала XI веков в По­днепровье по­сле смерти Ярослава Владимировича навсегда стала дос­тоянием историографии, целиком воплотив себя в сфере «культурного наследия».

За определенным исключением Новгорода, чьи взаимо­связи с Киевом отличались некоторой причудливостью. Ведь, исходя из данных летописей, выходит, что город, без малого полу при­город, основал метрополию и неоднократно наводил в ней порядки, восстанавливая, таким образом, верховенство над собой. Этакий равновеликий, равноправ­ный младший брат. На заре градостроительного бума в на­чале 11 века Русская правда писалась для жителей Киева – русинов и Новгорода – словен. Русская государственность формиро­валась как синойкизм, дорога соединяющая дуум­вират об­щин Киева и Новгорода. Кроме общих экономиче­ских и по­литических выгод их связывала одна династия, способная некогда вы­казать свои достоинства обоим горо­дам (что можно просле­дить в эпоху от Олега и Ольги до Владимира – время заро­ждения основ и контуров цивили­зации и максимальной реализации князьями своих «обще­ственно полезных преро­гатив»), при­влечь и удержать их за собой, что превратилось в тради­цию. Город на Острове (Хольмгард) пересоздал Киев­ский городок, а Новгород за­страивался на протяжении пер­вой половины 10 века, как место сбора словенских бояр (земля словен в несколько раз превосходила по пло­щади начальную Киевскую волость.) Географическая раз­деленность, военный потенциал, позво­лявший при слу­чае поучить метрополию, создавала эффект независимого су­ществования, побратимства, компенсирую­щего, формали­зующего политическую зависимость, если о такой степени можно вести речь, отношениями действи­тельно оформленными как-будто искони рядовыми обяза­тельствами. Со временем от какой-либо зависимости следов не осталось, но имелась традиция общежития, совместных предприятий, подчеркнутая географической целостностью. Власть киевской об­щины ослабевала в прогрессии, по мере роста численности городов у восточных славян. И только освещенный време­нем обычай привязывал новгородцев к русским князьям (Гедиминовичи довольно сильно раство­рились в Рюрикови­чах), русской культуре и оставила в ней навечно.

Похоже, Новгород складывался как сенат-сейм лучших мужей словен (кривичей, чуди, мери, веси?) с местом по­стоянной дислокации, принимая на себя функции органа публичной, государственной вла­сти, перенятых у Острова. Переместившись с Острова в Киев, русская резиденция создавала свою землю на це­лине, обрастала ею. Если Нов­город формируется на определенной, уже сформированной этнической территории и не испытывает потребности раз­ветвленного градостроительства по всей земле, киевская русско-полянская община, лидируя в конкурентной борьбе, наново формирует территорию для будущей этнической общности.

Во­енно-торговые това­рищества-дружины – русь – по проис­хождению варяги, словены и прочие обзавелись сла­вян­ским языком, славян­скими богами (Перуном и Велесом, Христом) и в течение ста с лишним лет навязали всем про­чим восточным славя­нам своих князей и свою веру. Вовле­каемые русами в ми­ровую культурную жизнь другие сла­вяне возможно не все­гда тому противились (если дань была легкой), что сопровождалось городообразова­нием по обе сто­роны магистральных до­рог Восточной Ев­ропы. На про­тяже­нии 10 века русы юти­лись в Среднем Поднепровье, вдоль трассы Из варяг в греки, и иным, не менее важным трассам – здесь расположены древнейшие города – Ладога, Псков, Полоцк, Новгород, Смоленск, Лю­бечь, Вышгород, Киев, Чернигов, Переяславль и наверно другие – наведы­ваясь к соседям лишь за данью. Но уже Владимиру хватило политического веса и сыновей, чтобы вытеснить местные правящие рода на всей восточнославян­ской территории. К тому времени имя руси для восточных славян имело уже новое этническое наполнение смысла, с родиной в Среднем По­днепровье. При этом ранние города-общины, где не се­дели пре­жде наместники киевского князя (независимые или полунезависимые центры городского типа, как По­лоцк), были переоформлены, вместе с перено­сом на новее место самого поселения (куда-нибудь непода­леку от ста­рого). Ещё в се­редине 10 века широкомасштаб­ные амби­ции, виды на ли­дерство Киева могли быть предпо­ложи­тельно поколеблены и оспорены (древлянами), но в даль­нейшем уже не подвергались сомнению – слишком оче­видны его стартегические преимущества, он был самой удобной дверью всего леса Восточной Европы на юг, да и на запад тоже – этим обеспечивалась его экономи­ческая сила. Нужно было только, чтобы этим кто-то вос­пользо­вался с максимальной отдачей.

 Городские ста­рожильцы формиро­вали «сословие» бояр, будущих городских земле­владельцев, «патри­циев», допус­каемых к отравлению адми­нистративных долж­ностей. Свои боляре (от болгары, изначально видимо «богатыри», «об­ществен­нозначимые персоны», «общественные, общинные ли­деры», «родовые, общинные лидеры, знать», возможно «князья», если слово князь у восточных славян вошло, как иногда считают в обиход позднее) имелись и в пору пре­имущественного преобладания кров­нородственных об­щин – главы родов – однако втяги­вание общин-племен в мировую куль­турную жизнь нарушало строгость их древнейшего по родового прин­ципа фор­мирования, на их ме­сто пришла территориальная организация «племен», земель и дружин. Первой такой го­родской дру­жиной (не абсолютно первой, но в плане да­леко идущих последст­вий) стала у восточных славян рус­ско-киевская, всту­пив­шая в сложные, братско-сеньориаль­ные отношения с дру­жиной обширной Словен­ской земли на севере. Исклю­че­нием, не подвергавшимся каким-либо ин­новациям, оста­ва­лась закрытая каста князей, чей на­личный состав обес­пе­чивался лишь одним единст­венным родом, что было вполне ло­гично, поскольку князь мыслился в катего­риях языческих представлений живым воплощением и по­томком первочело­века, предка-прароди­теля (за частую эпоним­ного), в свою очередь являвшегося отпрыском ка­кого-ни­будь тотема. Купцы (по меткому на­блюдению все население занятое в торгово-ремесленной, производствен­ной деятельности, а не только «торговцы») и житьи по-ви­димому кое-где, как в Новгороде, не допуска­лись к отрав­лению административных должностей, закреп­ленных на­следственно (сословно) за родами прича­стными к ос­нованию полити­ческого центра племени-земли, города или ещё более древним традициям. В этом за­клю­ча­лось за­дер­живающее действие кровнородственных пред­ставлений. Очевидно, русские бояре были склонны и зачас­тую навер­ное не без оснований возводить свое проис­хож­дение к боя­рам родоп­леменных образований, дожидав­шихся в глуши Восточной и Северной Европы начала Эпохи Викингов. Та же устойчи­вость и преемственность содейст­вовала дли­тельной кон­сервации семейно-родовой номенк­латуры в от­ношении именования рядовых, младших членов предпри­ятий-това­риществ-дружин – отроки, детские. В дальнейшем в ходе социальной эволюции судьбы этих по­нятий расхо­дятся. Близкий им термин холопы «молодые воины» (в род­стве с холост-) со време­нем девальвирует свою социальную ценность, приоб­ретает новое соци­альное значение «слуг» (а в собственно Руси им означают и экономически зависи­мые категории), возможно также под влия­нием со­седей, где Треллеборги, опорные пункты служебной коро­левской ор­ганизации выполняют функцию родствен­ную хо­лопьим «воинским» городкам (вспом. го­рода Во­инь, Вити­чев) – во­енно-административным базам земель, их КПП, городкам, выполнявших специализирован­ные за­дачи ох­раны земской территории, общеземским кре­постям, местам сбора земских ополчений (типа известного швед­ского Рос­лагена, пункта сбора морского, гребного ополче­ния-ле­дунга). Отроки со временем устаревают, по­кидают сферу социальной лек­сики. Социальная роль бояр, боляр­цев, дет­ских в монголь­ское время постепенно транс­форми­руется.

Как всюду в мире, на Руси уделом людей освобожден­ных от ручного труда становилась сфера руководства (по­садни­чество по пригородам, сбор налогов, вопросы войны и обо­роны). К сожалению, летописи не приводят данных о процессуальных нор­мах функционирования веча. Воз­можно, веча и не со­бира­лись регулярно, каждодневно или являлись представительными (не у всех общинников могли быть челядь, холопы, арендаторы, помощники в ра­боте и возможность все время заседать на «агоре»). В конце кон­цов, не каждый представитель мужской половины доби­вался статуса «бонда»-домохозяина, способного представ­лять себя на народном собрании. Но ар­хаические общества вполне охотно пере­кладывают бремя управления на своих лучших мужей. Более того, право на руководство для знати было в неменьшей сте­пени и обязанностью. От родов отме­ченных удачей и изо­билием (что при равных для всех ус­ловиях означает вме­шательство потусторонних сил, покро­вительство богов) об­щество было вправе ожидать соответ­ствующего вклада, участия в обще­ственной жизни. Имуще­ственная дифферен­циация и терри­ториально-общинное де­ление аб­солютно не совпадали. Древнерусская «знать» не со­ставляла какого-то юридически замкну­того сословия с опре­деленным законом иму­щественным цен­зом, их статус и положе­ние в обще­стве целиком зави­село от их управлен­че­ского профес­сио­нализма и накопленного деятельностью предков уважения в обществе, покоился на негласной тра­диции и не везде был одинаков, восходил по началу к ме­стным обычаям хорватов, кривичей, вятичей и им подобных (вспом. «сильное» галицко-волынское и новгородское бо­ярство, стремящееся или оттесняющее Рюриковичей от фактического участия в управлении). Русская Правда знала только две гра­дации в уплате возме­щения за жизнь сво­бодного – в более ранних Варварских Правдах их могло быть больше. При этом бояре в Краткой «Правде» по ка­кой-то при­чине не упоминаются – то ли они, как и князь, потомки ро­довых старейшин вне закона, то ли восприни­маются как органическая часть «гражданского общества», общинные лидеры, взаимодействие с которой княжеской власти вы­звало к жизни сам документ (вспомним прецедент по­слу­живший к созданию – ссора княжеских на­емников с горо­жанами). Людям любого происхождения и профессии (40 гривен возмещения) противопоставляются княжьи мужи, на службе у князя, будь то даже слуги, тиуны, огни­щане (чадь), то есть близость к священной по языческим пред­ставлениям персоне заметно повышала со­циальный статус человека или компенсировала сам род слу­жебных занятий. Харизма княжеской власти особенно воз­высилась, достигла наверное максимума своих пределов усилиями и амбициями Владимира Святославича, который после всех своих свер­шений оказался способен поставить ультиматум всем киев­лянам креститься, пригрозя им лич­ной враждою в случае отказа. (Престижа княжеской власти, накопленного Влади­миром, хватило его внукам и правну­кам, так что весь XI век можно было бы назвать «веком князей», христиани­зация, главными проводниками которой они тогда явля­лись, даже усиливала их сакральную ипо­стась – на страни­цах лето­писи они главные действую­щие лица, наиболее инициатив­ные – но время очевидно рабо­тало не на них. Расправа ки­евской толпы с Игорем Ольго­вичем в 1147 году – верный симптом менявшегося положе­ния князей.) Ранее такой вла­стью над ду­ховным настрое­нием в обществе его отец Свя­тослав не располагал, как древ­ний вождь племени, все­гда вынужденный демонст­ри­ровать свою потенциальную силу личным примером, и не кре­стился лично, как Ольга, дабы дружина не смеялась, ко­то­рая в те поры, при князе, вскормленном с малолетства об­щиной, из этой общины це­ликом и состояла, совпа­дала с племенным ополчением и его знатными представи­телями. Так что от бояр, думцев – со­ветников князя, кото­рые рати­фициро­вали, принимали или отвергали его какие-либо на­мерения-предложения, требо­валось мак­си­мум мас­терства, прозорли­вости в угады­вании мнения, от­ношения всей го­родской об­щины, земли в целом по этим запросам. Т.е. если древнеки­тайская циви­лизация для нужд центра­лизо­ванного управ­ления вы­рабо­тала, как наиболее эффек­тив­ный способ по­полнения кад­ров, экзаме­наци­онную сис­тему, в варварской общинно-де­мократиче­ской Европе маги­ст­ральным, наибо­лее эргоно­мичным спо­собом форми­рова­ния публичной вла­сти было выделение немного­чис­ленной ари­стократии-бояр­ства, со­ревнующихся за корот­кий список административ­ных долж­ностей и цели­ком ответ­ственных за принятие ре­шений на­родного собра­ния (а в первобытной древности и за погоду в небе, как у историче­ских шведов, хазар). Зако­номерно при этом, что чем суро­вее и изоли­ро­ваннее (от по­тенци­альной агрес­сии) была среда обита­ния, тем эгалит­тарнее, демократич­нее вы­гля­дело социаль­ное устройство общества (в Западной Ев­ропе полноценные го­судар­ства республики Средневековья – Ис­ландия и Швей­цария). Не исключено существование некой постоянно дей­ствую­щей коллегии-думы, выносящей совме­стно вырабо­танные идеи-предло­жения на решение город­ского веча. Однако и для эпохи расцвета Новгород­ской республики, с пиком раз­ви­тия в 14 веке, (оставшейся к тому времени вместе с Пско­вом и Вят­кой последними само­достаточными русскими рес­публи­ками, что также не пре­пятствовало «аристократи­за­ции» управле­ния) летописи пе­стрят свиде­тельствами со­перни­чества, со­ревновательно­сти в среде бояр за престиж указо­творче­ства и выгоды ру­ково­дства. При этом отсутст­вие не­прика­саемо­сти бла­го­творно воз­дей­ствовало на меру чув­ства от­ветствен­ности «руководи­те­лей» общин. В пользу того поло­жения вещей видимо го­ворят ха­рак­терные форму­ли­ровки лето­писи в описании ряда собы­тий, свидетельст­вую­щие как будто об единоду­шии в приня­тии решений об­щин в целом и их пред­ставите­лей. Пренеб­реже­ние же об­ществен­ным мне­нием могло об­ходиться боя­рам не дешевле чем князьям: поток и разграб­ление, изгна­ние (остракизм), казнь. При­мерно так, доста­точно арха­ично, своеобразно выглядела демократия в ус­ловиях кли­мата Русской рав­нины.

Со временем можно наблюдать тенденцию к уменьше­нию значимости княжеской власти во внутренних делах русских зе­мель. Все усложняющаяся социальная жизнь русских городов постепенно суживала область приложения полифункциональной по своей природе, покоящейся ещё на языческих представлениях княжеской власти. Внутри­кастовые интересы князей могли расходиться с чаяниями и потребностями волостей, с государст­венными интересами. Время великих князей организаторов-устроителей, поли­ти­ков, полководцев, просветителей проходило. Все больше, пусть не везде ровно (Северо-восток Руси испыты­вал со­стояние перманентной колонизации – наверное, здесь князьям было, где себя показать) проявлялось каче­ство из­быточности княжеской власти. Из «по­борников» Русской земли князья превращались в её обыч­ных, зауряд­ных «по­тре­би­телей». Такие деятели как Мстислав Удатный были ско­рее исключениями из правила, сво­его рода «ро­манти­ками».

Экономическая питательная среда княжеской власти (процент с полюдья) существенных изменений не испыты­вала, типо­логически все мене отличаясь от дос­тупных средств к существованию любых других участников эконо­мических отношений. Уходили в прошлое «одиссеи», по­ходы за до­бычей к соседям «Золотого», «Былинного» века Олега—Владимира, когда княжеская харизма оказывала большое впечатление на современников и летописцев. В отличие, скажем, от Польши на Руси не сложилось так на­зываемой «служебной организации» (типа трех тысяч вои­нов на содержании польского короля) – русы достаточно глубоко инкорпорировались в социально-экономическую жизнь сравнительно более эгалитарных восточнославян­ских обществ. Собственно говоря, усиление общественно-политической роли княжеских прерогатив как раз и связано с варяжским, или русским компонентом древнерусской ци­вилизации. Кажется что у самих восточных славян значе­ние их природных (?) князей могло быть более «декоратив­ным». Ведь столь незаурядное объединение в одной полити­ческой системе всех восточнославянских племен было воз­можным под единым «командованием», практиче­ски едино­личным по своей смелости. И похоже никто среди славян не проявлял таких амбиций. Так что древнерусская культура оказалась специфицирована своим особым княже­ским колоритом. Природа княжеской власти состояла в её полу священном, традиционном характере (вспомним моти­ви­ровку захвата Киева Олегом) – князь мыслился естествен­ным соучастни­ком политического действа, высту­пал при случае распоря­дителем собственности, по-види­мому, по обычаю формальным (в дальнейшем в разных землях спектр княжеских функций мог варьиро­вать). Хотя нельзя не сравнить такое состояние с принци­пом разделе­ния вла­стей, философски обоснованном запад­ноевропей­скими мыслителями Нового времени, и в данном случае имеющим вполне естественную природу на начальных эта­пах произ­растания. Собст­вен­ные, личные дру­жины князей типа клас­сических гер­ман­ских, связанных личными клят­вами, обяза­тельствами, рядом, описанных ещё Та­цитом и может во­обще мало ха­рактерных, частных для славянских обществ с их дружи­нами-ополчениями, родовыми, племен­ными «муж­скими домами», градуирующимися по возрас­тному крите­рию (дружины юношей, юнаков, отроков, холо­стых и дру­жины мужей во главе с нарочитыми и старейши­нами), дру­жины князей были абсолютно малы – от несколь­ких де­сят­ков до нескольких сотен ремесленников от войны на со­держании, кормлении князя, наемников, даже живу­щих на его дворе. Кажется, смены нанима­теля и неодно­кратные у воинов были не редкостью. И глав­ное, эти част­ные княже­ские, боярские профессиональные армии, обще­ства друзей, войска, рати не имели-таки у сла­вян спе­цифи­ческого обо­значения, во всяком случае собст­венного (гридьба, грид­ница популярные в северных землях – скан­динавизм). А столь популярная дружина привычно могла объединять деятелей весьма далеких от военных за­нятий. (Позднее при монголах в новых социально-полити­ческих условиях будет выдвигаться роль двора, дворни, дворян, составленных прежде всего категориями наемников и зави­симых слуг, начи­ная от ра­бов.) Ре­альная военно-по­ли­тиче­ская сила кня­зей обес­пе­чивалась их способностью ужи­ваться с зем­лей. Тут уж были не в силах происхож­дение или место рож­дение князя. Следует видимо раз­гра­ничивать отно­ше­ния между горо­дами, между княжеские и отношения князей с городом. Лю­бечский съезд не делил территорию Киевской политии ме­жду князьями, не являв­шимися её соб­ственни­ками, владельцами (володеючи каждо родом своим, каждо родом своим владяше, владети сами собе – форму­лировки смейно-родо-племенного права, которому насле­довала древнерусская политическая система). Съезд регули­ровал сферы «кормления» внутри кня­жеского рода, где князьям следо­вало «пытать сча­стья» (при всей внешней несерьез­ности сравнения оно об­ладает некоторым сущно­стным род­ством с положением Рю­рикови­чей – «дети лейте­нанта Шмидта»). Собст­венником земли и доходов с нее яв­лялась вся земля-волость в це­лом, «госу­дарство», оно же город, го­род­ская об­щина, которую в дей­стви­тельности со­ставляли все свобод­норожденные ко­рен­ные жители земли (члены общин зем­левладельцев) не за­висимо от места про­живания в городе ли, на селе ли, в при­городе (от­сюда рим­ляне, новго­родцы/-ские, ростовцы/-ские, смо­ляне/-ские, галичане/-кие, волыняне/-ские, рус­кие/-тии). Как и не яв­лялись соб­ственниками Новгородской земли новгород­ские бояре – прямые на­следники об­щесло­венского города-со­вета – лишь в 14-15 веках за счет нако­пленных поколе­ниями на по­людьях и да­нях у чуди средств представили ру­ководящей «касты» словен стали ак­тивно скупать в част­ную собствен­ность угодья в своих и чужих пятинах. Сле­дует также ого­вориться о том, что с сословным делением по большому счету древнерусское общество было не знакомо. Единст­венно заметная «сословие-каста» бояр также при случае могла видимо пополняться новыми пред­ставителями и мо­жет не имела общепризнанных у восточ­ных славян ха­рак­теристик. Не исключено, Новгородская «республика» была одной из самых «аристократичных» по форме правле­ния среди древнерусских земель, а у радими­чей и вятичей, коль они переселились с ляшской стороны (весьма веро­ятно из Подунавья, начиная от сопредельных с франками территорий), что не проходит незамеченным для придне­провских автохтонов, то есть произошло на их некой про­тяженности бесписьменной памяти (для славянской топо­нимики Новго­родчины в свою очередь напрашиваются ана­логии на водо­разделе Балтики и Черноморья, как впро­чем и для ряда ра­димичских топонимов в Верхнем Поднест­ро­вье), поднепровский термин бояре мог бы быть даже не востребован. С другой стороны, в Приднепровье, на Се­верщине социаль­ная лексика сверх боляр-бояр (и не ис­ключено кагана, взамен князя) оказывается обогащена ещё одни тюркизмом быль (черниговские были), того же корня что болгарский боила.

Слово смерды «вонючие от работы, чернорабочие» яв­лялось возможно ненормативным обозначением сельского населения вообще, точнее населения занятого сельскохо­зяйствен­ным трудом, земле­делием и скотоводст­вом или «грязной работой» или быть может столь же не­норматив­ным обозначением того же сельского населения других зе­мель-волостей или их насе­ления в целом, как на­ходяще­гося в «политической» зави­симости, примученного данями, а может даже и не только сельского, а занятого в поте лица на производстве продук­тов потребления вообще. В про­цессе ускоренной со­циаль­ной эволюции, активизации меж­земельных, межпле­менных отношений (война Киева с древлянами), наблю­давшейся у славян с IX-X веков обо­значение смердов могло актуализи­роваться на статусе ра­ботников «рабов», наибо­лее важным источником пополне­ния коих у славян являлся плен. Пред­полагается, что эту же со­циально приниженную категорию слово смерды обо­значало у славян и ранее, под­черкивая изначально ско­рее даже об­стоятельство их чуже­родного, чужеземного проис­хожде­ния, а не характер тру­довой дея­тельности. По­пада­ние в хо­лопство, закупничество и тому подобную соци­ально-эконо­мическую зависимость своих, членов своего рода-племени стало возможным по мере роста имуществен­ной дифферен­циации, нарушения старых кровно-родст­вен­ных связей, общин, там, где этот распад наиболее бурно происходил и далеко заходил. Руськая Правда фиксирует категорию смердов, несмотря на всю возможную не­нормативность, расплывчатость по­нятия уже (что во­обще свойственно об­лику славянской до­морощенной соци­альной лексики – вят­шие, детские, от­роки) как вполне привычную, социльно­значимую (или сама придает ей впер­вые такой «докумен­тально-официальный» вес), что на­дежно согласу­ется с по­вышен­ным интересом варягов, ру­сов и их торговых партне­ров на Юге к рабо­торговле (в речи Святослава челядь чет­вертая в списке русских экспортов) и каковой интерес вполне естественен при низком валовом прибытке от полю­дий и даней. Видимо смерды-ра­ботники-рабы стали за­метным персонажем социально-политиче­ского пей­зажа ранней Руси. Впоследствии, по мере умень­шения зна­чения меж­племенных войн (хотя междоусобные «межго­родские» и «международные» войны оставались таким же источником пополнения класса работников), ра­ботор­говли, с пре­кращением даль­них походов и превраще­нием бывших пак­тиотов в древне­рус­ских горожан и селян слово смерд возвра­щает свое жар­гонное амплуа, как это происходило, напри­мер, с отро­ками, амплуа которое оно впрочем никогда и не теряло (вспом­ним реплику Олега Святославича о не­жела­нии вы­слуши­вать суждения о нем, суд епископов, игу­менов и смердов, где последние кра­сочно отзеркаливают мужей от­цов наших в послании Моно­маха). Однако под влиянием Русской Правды слово смерд видимо становиться общерус­ским дос­таточно по­пулярным соционимом для употребления в третьем и вто­ром лицах в отношении сво­бодных селян (в первом и втором лицах это могли быть ог­нищане) на протяжении истории домонголь­ской Руси и позднее и тем более в отношении работников, челяди, хо­лопов. И быть может не только по отношению ко княжеским (или земским?) смердам, постепенно сменя­ясь, по мере умень­шения значения частного и земского рабства и усиле­ния со­циальной градации в монгольское время (в лекси­коне летописей появляется сигнализирующее слово чернь), гораздо более эндоэтнонимичным в сравнении со смердом кре­стьянином (и выглядящим почти антитезой огнищанину) в значении «сель­ского обы­вателя». Рабство, работорговля по отрывоч­ным сведениям (летописи посвящены обычно ссо­рам кня­зей или скорее го­родов, фиксируют природные яв­ления, поставле­ния и смерть церковных иерархов, кня­зей) суще­ствовала на всем протяжении истории домонголь­ской Руси, но о ши­роте его размаха можно строить предпо­ложе­ния. Уместно вспомнить о правовом оформлении раб­ства у сла­вян во­обще, как он реконструируется по пись­менным ис­точникам, каковые традиции вероятно наследо­вало и древ­нерусское рабовла­дение, хотя естественно по­ложение рабов должно было стать более жестким в связи с появле­нием категорий разного рода зависимости. Руская Правда была составлена впервые по горя­чим следам пре­цедента, конфликта, где оказались за­ме­шаны иностранцы, варяги, в восточносла­вянском обще­стве долгое время до того и в привычном обиходе после того до­вольствовав­шимся обыч­ным правом (вспомним от­лаженную практику рядований в летописи с целованием креста и до креста). Правда зафик­сировала терминологиче­ский срез начала, се­редины XI века, несущий пре­емствен­ность к родовым обы­чаям (харак­терное отсутствие бояр, возможно южновосточ­нославян­ских по происхожде­нию, в Краткой редакции) и «раннего­сударст­венным» про­явле­ниям, и продлила его жизнь.

Ис­следователи отмечают риторический, панегирический кон­текст употребле­ния по отношению к некоторым неза­урядным князьям (Владимир, Ярослав) цар­ственной титула­туры, типа каган или царь (надо не забывать, что первые русские литераторы были по обыкновению люди церков­ные, со специфически акцентированным мировоззрением, хотя порою не чуждались уважения к своему языческому прошлому и поддавались искушению идеи богоизбранности славян и Руси). Оче­видно, по­пытки серьезных, далеко идущих притя­заний на царствен­ность князьями (первыми среди равных) вкупе с официаль­ным использова­нием соот­ветст­вующей термино­логии в ус­ловиях древне­русской по­литиче­ской дей­стви­тельности вы­зывали бы не­понимание в обще­стве, оказались бы не услышанными. Можно также вспом­нить о трудно­стях идеологи­ческого обоснова­ния са­модер­жавия, которые приходилось преодо­левать первым москов­ским независи­мым правителям – для Руси XV века ав­торитарность ещё была трудноус­воя­ема. Всякий жизнен­ный шаг опирается на традицию, а тра­диции само­властия на Руси как раз и не существовало. Так что Ивану Грозному для лучшего закре­пления в сознании насе­ления этой инно­вации, оправдания значения провоз­глашенного титула при­ходилось прибегать к акциям массо­вого террора. Новая царская власть буквально завое­вала своих подопечных. И конечно же это политическое действо опиралось на солид­ную экономическую базу. Поскольку как бы мягко не вы­глядел внешне протекторат Орды над Русью, экономиче­ская суть сложившейся ситуации состояла в том, что хан (по меньшей мере «царь», «император», тогда как мурза – «князь») являлся полноправным собственни­ком Русской земли, по праву завоевателя. Поначалу быв­ший наместник и единст­венный наследник хана, велико­княжеская, царская власть могла теряться от свалившихся на неё широчайших воз­можностей, но постепенно привы­кала к «хорошему», пока при Иване Грозном в полной мере не реализовала свои по­тенции.

Характерно, что в событиях 1223 и 1237-1241 годов русские князья себя никак особо не проявили с положи­тельной стороны ни в политике, ни в военном деле (суще­ствует даже подозрение на договоренность с Батыем Яро­слава Всеволодовича, уже к тому времени прославившегося от­крытием новой большой главы перечня «беспринципных» методов борьбы в истории Руси) и уже в конце 12 века у них впервые появ­ляются конку­ренты на право княжения в русских зем­лях, сначала венгры (потомки Анастасии Яро­славны). Меняв­шееся социальное положение князя навер­ное не требовало может быть как раньше от него каких-то специальных ка­честв и умений, недоступных простому обывателю или воеводе, тысяцкому, посаднику, выборных из бояр. Князья небольшой Рязанской земли, всегда на­хо­дившейся под «присмотром» половцев, первыми встре­тили «стихийное бедствие» по старинке, в поле (вспом. ли­тера­турные стереотипы образцо­вого княжеского поведения – аще моя голова ляжеть, то промыслите и собою) и чуть все не погибли – их примеру уже никто не последовал. Уровень же город­ской самоорга­низации, будучи совер­шенно адек­ватен по­требно­стям древнерусской и во­обще ев­ропейской цивили­зации (к при­меру, многие русские го­рода обноси­лись весьма солид­ными укреплениями, од­нако в междо­усобных войнах рус­ские редко брали го­рода при­ступом, иногда оса­ждали, а в Нов­городской и Полоцкой зем­лях го­родская плотность была вообще заметно ниже), ока­зался не сопос­тавим с мо­щью военной машины монголь­ской импе­рии. В этой, может быть, кризисной точке ампли­туды раз­вития Руси на её границе удачно для себя появи­лись мон­голы. Но невозможно искать виновных в том, что про­изошло, причину в какой-нибудь преслову­той «фео­дальной раз­дробленности» особенно при откро­венном от­сутствии фео­дализма на Руси. От­сут­ствие естест­венных границ (вспом­ним, плохо плаваю­щим персам при­ходилось проби­раться через Гел­леспонт и Фер­мопилы) приучало не боятся кочев­ников, формировало предубеж­денность в их отноше­нии, от кото­рой не помог даже опыт Калки. Мощь монголь­ских уда­ров зиждилась не только на применении разведки, техни­ческих новшеств, ко­торые об­служивали ки­тайские инже­неры, но также на ин­ституали­зации, огосу­дарствлении «дикости», присущей нормам со­циального по­ве­де­ния коче­вого обще­ства. Эта «дикость», склонность к грабежу жите­лей открытых пространств, обратно пропорциональная сте­пени «оседлости», т.е. буквально привязанности к опреде­ленным постройкам, их степени изощренности, сложности, поселенческой, урбанистической инфраструктуры (славян­ское седло > село), делающей человека, образно выража­ясь более, «сговорчивым» и «покладистым» (когда прихо­диться обзаводиться письменной «Правдой»), автоматиче­ски внешне оценивалась, нарастала у степняков по мере развития технологий строительства у обитателей иных ландшафтных зон. Оседлость отвлекала внимание на рас­тения, а преследование мигрирующих животных незаметно становилось кочеванием с домашним скотом. Приме­ча­тельно, если западные ин­тер­венты, французы, немцы бо­ролись с суровой приро­дой здешних краев, то монголам зима наобо­рот помогала – их ма­тери­ально-хозяй­ственный быт менее прихотлив. Рус­ские боро­лись и как умели, и сверх сил по меркам их куль­туры и ев­ропейской цивилиза­ции и своей злостью даже удивили ви­давших виды монго­лов.

 



Опубликовано: 24/06/2015 - 21:24

КОММЕНТАРИИ: 4  

118.02.2015384tlhgsalw9rutb

Комментарий автора к комментарию гостя

Сам не читаю по-арабски, но доверяю профессионалам в области источниковедения и серьезным научным изданиям: Новосильцев А.П., Калинина Т.М., Коновалова И.Г., Петрухин В.Я., краткая и пятитомная хрестоматии "Древняя Русь в свете зарубежных источников", альманах "Древнейшие государства на территории Восточной Европы".
Древнейшим достоверным сообщением о русах в восточной литературе общепризнано известие Хордадбеха. Арабские известия не редко страдают анахронизмами и все упоминания так называемых русов-русских ранее 9 века общепризнано всерьез не воспринимаются ни в отечественной, ни в зарубежной науке.
Знатоки не исключают случаев применения восточными авторами и переписчиками, современниками исторической Руси, к ираноязычным этнонимам типа роксоланы, рохо- когда речь шла о событиях времен предшествующих Руси русского этнонима. Восточные славяне также могли бы быть интерпретированы в далеком прошлом такими же русами-русскими как и в 11 веке. Также не редко неверное понимание, прочтение источников, например, греческого слова «красный» (красные хеландии).
И Греки, и арабы, по их же словам по примеру греков (кажется у ал-Мас’уди), обзывали и германцев, и славян «рыжими» или «краснокожими» (от характерного кровянистого загара блондинов), каковые понятия в индоевропей¬ских языках могут обслуживаться одним и тем же праиндо¬европейским корнем, быть схожи внешне как и по сути (славянское русый от рудсый). Но если бы восточные славяне соблаговолили воспринять это свое прозвище (в одном ряду с «черными», «чернокожими», «желтыми», «желтокожими», нигерами, «желтоголовыми» и т.п.) в качестве самоназвания, то к концу 11 века рускими (грамматическая форма принадлежности на вопрос чей?) запросто могла бы оказаться большая их часть, а не только одни поляне (яже ныне завомые русь). Наконец, судя по всему представление о «рыжести» или «краснокожести» именно исторических русов, а не кого-то ещё возникло в результате обыгрывания в других языках (через частое посредничество прибалтийско-финских языков – руотси/роотси) профессионального термина викингов-варягов (ruþ, roþ, roþs-), беспрестанно беспокоивших своих соседей с началом Эпохи викингов, и превращавшегося у других народов в собственно название викингов-варягов. Славяне видимо изменили только фонетическую сторону вопроса (они были сами такими же «рыжими» и «краснокожими» как и викинги) и до¬вольно существенно (могло быть бы и как-нибудь вроде руц-, на что обращалось иногда внимание историков), и наверно по мере оседания и мирной славянизации, растворении варягов в Среднем Поднепровье, создания здесь земли-государства. Греки и арабы удачно подчеркнули свое внешнее отличие от северных варваров, используя славяно-финские и германские слова. Ориентирами для фонетического приближения у славян и в языке самих варягов могли бы послужить даже несколько омонимов с разными значениями (кроме «красного, рудого цвета»), удовлетворяющих самосознание творцов и жителей новой земли.


219.02.2015384tlhgsalw9rutb

Комментарий автора к комментарию гостя

«Подозревали» и очень сильно, поскольку имя Рюрик впервые востребовано в именослове Рюриковичей во второй половине 11 века, а имена отцов-основателей династии Володислав (западнославянское «владеющий славой»), Святослав (восточнославянское «совершенно/идеально/ полно- славный») и Владимир (калька с германского Вальдмар «владеющий славой») являются точным эквивалентом или близки скандинавскому «Славой могущественный» и возможно отбирались не случайно.


320.02.2015384tlhgsalw9rutb

Комментарий автора на комментарий гостя
В славянских языках корни рус- и рос- не могут быть однокоренными, гласные в них происходили бы от разных индоевропейских дифтонгов. Во времена Кия, Рюрика, Владимира и Нестора реки Рось и Росава, произносились ещё с редуцированной гласной, т.е. без нее - Рса и Рсава. Бассейн Рси Русь прочно освоила только в 11 веке, но и позднее в степях между Рсой и Киевщиной было удобно держать "своих поганых" заслоном от других поганых. Велесова книга знаменита среди лингвистов как одна из самых наивных, неумелых подделок когда-либо создававшихся. Человек её придумавший мог читать по-церковнославянски и был сведущ в каких-то разговорных славянских языках. Поэтому "язык" его включает компоненты разных славянских языков на всем протяжении их истории и главное языковые явления известные только с Нового времени. Больше отвечать не буду, разговор исчерпан.


423.02.2015384tlhgsalw9rutb

Комментарий автора
Все давно предоставлено. Вы даже можете найти видеозапись лекции одного из крупнейших отечественных филологов Зализняка А.А., посвященной ВК. Древнейшей рукописью на территории Руси является новгородская цера первой четверти 11 века. Возможно древ-й слав-й рукописью вообще являются Киевские глаголические листки чехо-моравского происхождения 10 (или даже одтельные записи 9) века. Есть и другие южнославянские манускрипты 10 века. Возраст ВК, таким образом декларируется, но не может быть доказан ввиду отсутствия самой рукописи, артефакта как такового, а её так называемый "язык" не понял бы не один книжник 10-11 веков, знающий литературный старославянский язык и его местные вариации (приспособления к местным наречиям) в том виде как они известны.



Обсуждение доступно только зарегистрированным участникам.