ГалереяАртклубАлександр Дьяков (daudlaiba)Блог ➝ Заметки на полях прочитанного («Перестройка древ­нейшей русской истории», К.Цукерман...

Александр Дьяков (daudlaiba)

(Батайск)
Регистрация:
16/03/2014

Заметки на полях прочитанного («Перестройка древ­нейшей русской истории», К.Цукерман...


Заметки на полях прочитанного («Перестройка древ­нейшей русской истории», К.Цукерман)

 

Как корабль назовешь – так он и поплывет

 

Можно ли допустить, ради умственной гимнастики, эфе­мерно­сть летописного Рюрика, каким он видится в сказании о при­звании варягов, эфемерность не столь же прямолиней­ную, но все же поддерживаемую именами двух других пер­сона­жей, образующих вместе с ним, таким обра­зом, триаду из «славного короля», либо «славного богатст­вом, могуществом, властью, владением», либо «славой мо­гучего, богатого, владеющего», «верной дру­жины» и «сво­его дома». С другой стороны, в отличие от Синеуса и Тру­вора, появив­шихся на свет несомненно в следствие непра­вильного перевода герма­ноязычного ска­зания (суще­ствуют предложения и других вариантов не­правильного перевода), имени Рюрика в скандинавском име­нослове соот­вет­ствует реальный прототип – Хрорикр. При этом надо за­ме­тить сравнительно довольно высокую степень притензиозно­сти для него, а фактически макси­мально воз­можную, выглядя­щему среди имен-кеннингов довольно па­те­тично и пригод­ному пожалуй для поименова­ния лиц за­ведомо вы­сокого соци­ального происхождения. Из ближай­ших и актуальных ана­логий такого рода явлениям с непра­вильным переводом, имеющим далеко идущие по­следствия, можно при­вести при­мер с превращением древ­нееврейского титула рош «царь, глава» в греческом пере­воде Библии в имя соб­ст­венное, название страны Гога (Ги­геса) и Магога (Мадая). Имя, на­ходившееся столетиями в эпицентре эсха­тологиче­ских ожи­даний (впервые возможно о библейском Рос вспомнил в V веке константинопольский патриарх Прокл в связи с военной ак­тивностью гуннов и их вождя Роила) и потому неминуемо отожде­ствлен­ное с ис­ториче­ской русью, коль скоро та поя­вилась у гра­ниц Ви­зантии. Именно на та­кое, библейское происхож­дение гре­ческого названия Руси указывает кос­венно и Иосиппон, эт­ногео­графия Скан­дина­вии которого могла послужить од­ним из прототипов для со­ответст­вую­щего пассажа в ПВЛ, и дру­гие источники, ото­ждеств­ляю­щие Данию – вероятно дейст­витель­ную родину призванных рюриковских варягов – с из­вестной библейской страной.

В пользу эфемерности Рю­рика говорит как-будто и от­сутст­вие других Рюриков среди первых русских князей вплоть до той поры пока первыми летописцами не были предприняты спе­циальные историче­ские изыскания по во­просу о происхож­дении Руси и её главных действующих лиц-организаторов. Что может сви­детельствовать в защиту реальности Рюрика? Быть может, благодаря хронологиче­ской близости летописному Рюрику Святослава Ингарсона пра­вомочнее будет допустить смы­словую близость, анало­гич­ность, вариативную параллель­ность славян­ского и соот­несенность имени Святослава (просто «полнославный, все­славный», без «во­ждя» и его атрибутов) все-таки не с от­влеченным формуляром, гром­ким эпитетом из того же гер­маноязычного сказания, а реаль­ным и исторически засви­детельство­ванным скандинав­ским ан­тро­понимом, в котором бывший у своих истоков не­когда эпитет при­обретает свой­ство апотропий­ности, поже­лательности. И главное, с его конкретным носителем. При этом ещё долго будет сохра­няться опре­деленная, видимо достаточно узкая социальная приурочен­ность имени (невозможно представить на Руси конюха Свято­слава). Почему же однако понадобился пере­вод скан­динав­ского имени на славянские реалии? Воз­можно хронологиче­ская или иная близость между Рюриком и Свято­славом была недостаточной или ассимиляция в сла­вянской среде рода скандинавских ко­нунгов и других русов в ка­ком-то поколении дос­тигла «оп­ределенной точки»? Кроме Свято­слава ещё один, на­верное даже более эквива­лентный Хрорикру антропоним, но при этом характерного западно­сла­вянского происхождения об­нару­живается еди­ножды в древнерусской культурной среде – это Володислав из тек­ста русско-греческого договора 945 года. Следующая после Свято­слава вариация на известную тему выявляется в имени Владимира/Владимера – то ли исконно славянского «владеющего ми­ром», «владею­щего покоем, долей, согла­сием», то ли кальки с древнегерман­ского оригинала Вальд(и)ма(е)р «славный, знаменитый правитель, владею­щий славой» или «слава власти, знаме­нитый властью». По­следний вариант может быть даже предпочти­тельней, по­скольку «владеющий миром», в смысле «всем светом» вы­глядит не­сколько самонадеянно, во всяком случае, для ро­бичича, если это конечно существенно (а тем более не яв­ляется не дипломатичным «преувеличением»), а компо­ненты мир/мер в восточнославянском именослове, в отли­чие скажем от за­паднославянского (лехитского), вообще меньше востре­бованы (зато был популярен аппелятив «об­щина»), так что имя в любом случае кажется репликой на западный мотив. (Во­обще все эти Володислав, Володимер, Борич, как даже и само имя кыян-полян находятся вполне в русле западного на­правления славянского корня и с его дунайским, паннон­ско-иллирийским, южноморавским (где учил апостол Па­вел, принял мучени­ческую смерть Св.Димитрий и перево­дилась на сла­вянский Библия) акцен­том в летописи (где земля Угорска и Болгар­ска), может действительно важным для формирования кон­кретно по­лян.) Соз­дается впечат­ление не­случайного тож­дества че­тырех имен в ис­следуемом истори­ческом кон­тек­сте и воз­никает вопрос о причинах по­явления на на­чаль­ном, «дои­сториче­ском» от­резке, осве­щенном ле­ген­дами и иноязыч­ными письменными источни­ками, исто­рии Руси чешско-польского имени, не употреб­лявшегося здесь впо­следствии. Надо от­метить во­обще по­вышенную претен­ци­озность свой­ствен­ную славян­ским кня­жеским име­нам пер­вых киевских дина­стов в X веке – Воло­дислав, Пред­слава, Святослав, Яро­полк, Вла­димир – даже на фоне об­щедрев­нерусского кня­жеского именослова и тем большую преукрашенность на фоне немногих коренных восточнославянских княжеских имен – Мал, Ходота.  По смыслу из перечня резко выделя­ется пожа­луй только древ­нерусское княже­ское Ярополк. Есте­ст­венно такая под­черк­нутая ста­тусность имен находи­лась в русле поли­тики Киева, стремя­щегося к лидерству в Днеп­ровском бас­сейне, на путях из варяг в греки, из Киева в западносла­вянские земли. Она даже могла бы быть совер­шенно кон­вергентной по отноше­нию к смыслу имени Хро­рикр, но два имени Ин­гора (Ин­гвара «воин Инги») в том же русско-греческом до­ку­менте звучат почти как ссылки к ле­гендарному имени скан­динав­ской ди­настии ко­нун­гов – Инг­лингов (потомки бога Инги-Фрея) – и возможно должны были указы­вать на высокородность ки­евских дина­стов, ак­туальную в соци­ально-политической картине мира и для русов-сканди­навов любой племенной принадлежно­сти, и для славян. Хотя для имени Игоря воз­можны и другие про­чтения в том же русле германской фи­лологии, например, Ингейр, Ингэр «хорошим копьем (обла­дающий)» - при­мерно то же по смыслу что общегерманское Аскольд-Ас­кольт «ясенем (копьем) вла­деющий». (Сущест­вуют филоло­гические по­тенции и для славянской реконст­рукции имени, не имею­щие правда ис­торических подтвер­ждений и в прин­ципе не привносящие чего-либо противо­речащего в истори­ческую канву.) В имени Рюрика можно было бы даже за­по­дозрить конструкт, об­ратный пере­вод со славянского Во­ло­ди­слав, Предслава, Святослав, Владимир на германский именослов, составляющую взгляда из Новгорода, варяж­ского севера на Ки­евский юг. Характерно, что ближе к концу X века Псевдо-Си­меон на­зывает первым вождем ру­сов не­коего Роса – своего рода безликого эпо­нимного предка? Можно было бы даже поду­мать, как то впрочем прямо и за­являет Псевдо-Симеон, что кто-то из первых рус­ских дина­стов но­сил ка­кое-то про­звище созвуч­ное имени Руси, а русы – что те же арха­ровцы. К примеру, у герман­цев из­вестно не­сколько ан­тро­понимов, содержа­щих древ­негер­манское «конь, ло­шадь – рос в славянской транс­крипции (из мужских – по меньшей мере, Роскетиль «Коня шлем»). А имена полу ми­фических предводителей саксов призванных в Британию в V веке пе­реводятся как «жере­бец» и «ко­была». Не раз об­ращалось внимание на схожие места двух легенд о призва­нии.

Итак, есть вероятность взаимоперевода славофон­ских имен первых киевских династов с именем Хрорикр, но не­возможно найти подходящую историческую кандидатуру среди скандинавов с таким именем, о котором было бы из­вестно что-либо в контексте восточноевропей­ской обста­новки. Самым известным германским конунгом с именем Рорик в европей­ских аналлах стал Рорик Ютланд­ский или Фризский и не было бы никакой абсолютной на­добности связывать его с русской историей, а напротив, некоего Рю­рика Новгородского считать просто его тезкой или того пуще варяжским переводом славянских аутентичных имен, если бы не имя другого известного современника вассала франк­ских королей и вождя викин­гов – ободрит­ского князя Гос­то­мысла. Совпадение этого ис­торического фризско-обод­рит­ский дуэта с летописным ле­гендарным ду­этом Рю­рика и Гостомысла новгородских могло бы ока­заться не случайным – первый имел все шансы послужить ос­нова­нием для рождения второго. Хотя снова следует заме­тить, как и в случае с Хрорикром, самое имя словенского ста­росты («придумывающий», «носитель идеи»), его значение в контексте лето­писных сведений как нарочно не лишено смысла и как бы антропони­мическим способом аккумули­рует характери­стику достиг­нутого решения, очевидно дей­ствительно имевшего место быть в истории. Примеча­тельно, что прямые по­томки Ро­рика анал­лам не из­вестны, но своим существова­нием дуэт Рорика и Госто­мысла вместе с пись­менными пря­мыми и косвенными дан­ными других ис­точни­ков указывает на ту же область про­странства, что и данные археологии об ис­ходных рай­онах скандинавской колониза­ции в Восточной Европе. Ка­ким-то образом, то ли вследст­вие родства с при­званными варя­гами, полу мнимых родст­венных отношений с Хель­гами, Ин­гарями и другими русами, то ли просто в виду об­щего с ними отечества Рорик и Гос­томысл оказались прича­стны событиям, происходив­шим возможно даже го­раздо позднее (на полсотни и более лет) на противополож­ном краю Бал­тики. Во всяком случае, дру­гие реальные про­то­типы Рю­рику и новгородскому ста­рей­шине, живущие к тому же в относительной близости к друг другу во времени и про­странстве ни по каким источ­никам не известны. Возни­кает примечательная ситуация – в фольклорную па­мять и лето­пись попадают персонажи сами возможно имев­шие весьма косвенное отношение к ис­тории Руси, но из­вестные по за­падным аналлам. Можно до­пус­тить, что па­мять о Ро­рике и Гостомысле (о событиях се­ре­дины IX века) переко­чевала по Балтике и жила в на­род­ной молве, а не была считана с западных источников, но в лю­бом случае началь­ная исто­рия Руси до Игоря и Ольги пред­стает в со­вершенно леген­дарном и контамини­рованном об­лике. (На­пример, ми­фоло­гическая смерть Олега Вещего на­ходит от­клик в за­чине шумерского мифа о первом лугале Киша Эн­тене, где змея спрятавшаяся в трупе животного ра­нит орла.) Родст­венные отношения Ро­рика и Гостомысла могли быть домыс­лены уже на вос­токе Балтики, т.е. мы то­гда имеем дело со своего рода полу на­родного, полу ли­те­ра­турного «фен­тези», где были по­просту использованы имена историче­ских деяте­лей. Но возможно мы просто ни­чего не знаем о жизни исто­рических тезок Ро­рика Фриз­ского или имя по­следнего лишь совпало по смыслу с гипо­тетическими пред­ставлениями на Востоке Ев­ропы об иде­альном основа­теле династии. О вкладе же са­мого Рорика Фризского собственной персоной в станов­ление Руси оста­ется только фантазиро­вать.

Масла в огонь дилеммы добавляет по­строение, предла­гаемое Цукерманом, где самым решающим моментом явля­ется интерпретация затухания потока арабского серебра на Балтику в последней четверти 9 века, объяс­няемое не бло­кадой русско-арабской торговли хазарами как ответа на политическую активность русов на юге, во владениях кага­ната, а летописным изгнанием ва­рягов. По большому счету предлагаемый авторский ва­риант хронологии исторических событий лучше соотносится с из­вестными на данное время археологическими реалями, чем вполне ис­кусственные и иногда явно ошибочные при пере­крестном сравнении лето­писные дати­ровки. Сдвиг призва­ния датских русов к концу 9 столетия снимает многие му­чающие несоответствия лето­писи и ар­хеологии. И без того кажущаяся надуманной (но вряд ли лишь по прихоти лето­писца, которому приходилось компи­лировать обрывки при­поминаний о событиях двух­сотлетней бесписьменной дав­ности в среде уже основа­тельно славя­низированной рус­ской знати) связь Аскольда-Дира с Рюри­ком совершенно девальвируется при расшире­нии на север владений пер­вого до Ладоги и Городища, куда например, попадает мо­нета чеканки Василия Македоня­нина, при отсутствии здесь ещё каких-либо датских конку­рентов. Очевидно, что хронология изгнания и призвания была сконструирована и притянута к «маяку» греческого известия о триумфальном походе неких русов на Царьград в 860 году (866-ом в летописи), поскольку по тем или иным причинам, вольно или невольно лето­пись уже не мирилась с существованием каких-либо еще других русов и Русских «каганатов» кроме достоверно ей известных и очень род­ных. В конце концов, проис­хождение руси виделось по ле­тописи в генеалогиче­ском ключе и возводи­лось к опреде­ленному роду-племени, рав­нозначному готам, англичанам и другим. Поэтому исто­рия русов-свеев оказа­лась неприхот­ливо сращена с исто­рией русов-датчан и ви­димо отчасти поглащена последней. В итоге Аскольд сделался боярином Рюрика, в то время как он легко ото­ждествляется с царем Диром на острове русов, с пределов которого русы совер­шают нападения на славян, а археоло­гическое становление (возобновление значимого поселения) на рубеже столетий Киева и активи­зация двух торговых маршрутов в обход Ха­зарии (по од­ному из них чрез Хорезм в Булгарию путешест­вовал Ибн-Фадлан) отождествляется видимо с некоторой пере­ориентацией тради­цион­ного прежде для скандинавов на Восточноевропейской равнине политического курса, пред­принятой призванными южнодатскими варягами. По­скольку Рорик Фризский про­жив долгую жизнь, умирает скорее всего до «призвания», его деятельное участие в ис­тории Руси становится пробле­матичным, неосвещенным (ну разве что он мог бы в свое время принимать участие в бло­каде Бирки – родного гнезда для многих русов-свеев и в IX, и в X веках). Кстати, арабы кроме Дира (прозвище какого-ни­будь конунга, того же Ас­кольда) знают вероятно только не­коего Олега. Если первый русско-греческий договор во­преки мнению Цукермана не вымысел, не подделка или полу подделка и некий Олег предводительство­вал русью в начале X века, какому-либо тезке Рорика воз­можно не ос­танется места и он будет единственным претендентом на Рюрика, если это не второе имя некоего Олега. Поход Олега и первый русско-греческий дого­вор и красноречивое молчание греческих источников об этом событии видимо будут следующим кам­нем преткнове­ния в понимании про­исходившего, но все же для Хлгу Кем­бриджского документа ещё остается возмож­ность быть са­мостоятельной фигурой, не единственным ре­альным прото­типом чересчур мифоло­гизированного Олега Вещего. Ещё более радикальные ги­потезы считают возмож­ным пе­редви­нуть в X век даже при­звание варягов, отводя по крайней мере и первенство ос­нования Киева, и первый до­говор с греками на совесть предшественников дуэта Олега и Игоря, отнявших Киев у его основателей как то и описано в лето­писи, но не в 882 году, а примерно лет на сорок позднее. Мифологизирован­ная смерть Олега (с осно­вой из зачина древнего мифа о становлении царя) при­звана иллюстриро­вать дальновид­ность (или недальновид­ность – для каких-то языческих, политических или христи­анских оппонентов Олега) как от­личительное качество иде­ального князя, а значит и в ка­кой-то мере значение имени Хельги, перево­дом которого, даже если не совсем букваль­ным (скан­динав­ское «посвя­щенный (в тайны)») выступает сла­вян­ское Вещий. Пред­почтение, отдаваемое первыми рус­скими князьями имени Хельги, возможно также как и в слу­чае с Рюриком продик­товано определенными ожиданиями, предъ­являе­мыми сла­вянским обществом княжескому ста­тусу (стоит также обра­тить внимание и на совпадение фо­нологии имени Олега-Ольга-Ользы со славянской льгой-льзой и легкой данью). Если бы не запись в договоре и имя конунга из еврей­ского письма можно было бы усомниться и в реальности князя ли, вое­воды ли с таким именем до кня­гини Ольги и Олега Свя­тославича. Подозрение в сознатель­ном конструи­ровании кем-то доку­мента 911 года с целью удревнения дат жизни и правления Олега в Киеве до на­чала столетия было бы мо­жет быть че­ресчур большой на­тяжкой, поэтому име­нослов первого до­говора с Олегом во главе, какого бы про­исхож­дения они не были, шведского или дат­ского (первое поко­ление призван­ных варягов), ос­тается пока твердой точкой опоры. Во всяком случае, у Псевдо-Симе­она, кото­рый пе­реводил на язык античной культуры древ­нерусские сказа­ния, известия пер­вый могущественный русский пред­води­тель, от которого якобы русы получили имя, отличался спо­соб­ностью предви­деть, про­ницательностью, т.е. был вещим. Этимология имени Руси и греческих росов старше X века, но вряд ли речь идет о каком-то засло­нен­ном столе­тиями персонаже. Ви­димо заслуги Хельги-Ве­щего были по досто­инству оценены на славян­ской почве, чем объясня­ется по­пулярность имени у его приемников. Хлгу Кем­бриджского письма, погибаю­щий в Южном При­каспии ви­димо в 40-х го­дах, пока мало похож на легендар­ный об­раз Вещего прави­теля, даже гиб­нущего от коня по языче­скому недоразуме­нию. Такая вер­сия ги­бели могла сло­житься уже в христиан­ское время, а проис­текать из тре­ний внутри ещё языче­ского дуумвирата-си­нойкии киевлян и новгородцев. По сравнению с полу ми­фичным Вещим Хлгу кажется слиш­ком прозаичным. Ко­нечно, нельзя полностью сбрасывать со счета возможность определенного «полити­ческого заказа», растягивающего историю Рюриковичей за счет истории ка­ких-нибудь «Ас­кольдовичей», но скорее здесь было бы больше действия эффекта выдать желаемое за действи­тельное, помножен­ного на прерывистую пере­дачу наслед­ственной памяти в условиях частых войн ран­него государ­ства и пе­риодиче­ского обескровливания и по­полнения на­личного состава знати. Если со времен Игоря и Ольги исто­рия Руси ещё долго довольно легендарна, то до них она практически ми­фологизирована. Продолжая фанта­зиро­вать, нужно отме­тить, что при присущих сюжету о за­хвате Киева фольклор­ных стереотипах он имеет право об­ладать реальной осно­вой не только в части современниче­ства Ас­кольда Олегу, но по части иных нюансов коллизии, не обя­зательно присо­ченных позднее: Аскольд или Дир, или оба также могли бы нахо­диться и в составе при­званных, а имена изгнанных ва­рягов на самом деле оста­лись в туне, т.е. их изгнали где-нибудь ещё в IX веке и за­были или их имена приписали боярам Рюрика. Нако­нец, можно отме­тить для некоторых имен дого­вора 911 года (да впрочем и дого­вора 945 года) вероятное тяготение к франкской, во­обще континентальной герман­ской, западно­скандинавской и даже древнеанглийской ан­тропо­ними и таким образом к бассейну Северного моря. В списке пере­числено 15 имен, но возможно их в действи­тельности 13 или 12, а остав­шиеся являются про­дуктом пе­реписки. Во-первых, началь­ное Карлы могло быть и не именем, а обоб­щающим словом («мужи, воины» из оборота типа карлы и их ярлы) перед следующим за ним переч­нем: Ингальд (Ин­гельд, Ингвальд, Ингвельд, «помощью Инги правитель» или «очень стоящий, драгоценный» и возможно перекликается с именем купца списка 945 года), Фарлейв (Фарлайб и др. «путешествия», «поколения» или «господина любовь (имеющий)» или все то же «оставляющий»), Вермунд («веры», «мужа», «жизни» «защиту (имеющий)», Вель­мунд «воли защиту (имею­щий)»), Хролейв («славы любовь (имеющий)» или «славу остав­ляю­щий», то же что Хрольв, Роллон), Гуды («божест­вен­ный, хороший, доб­рый», по смыслу тоже что Добрыня), Хроальд («славный власти­тель, славой владеющий, власт­вующий»), Фрей­лейв (Фрейлаб и др. «Фрея, господина, лю­бовь (имеющий)» или «оставляю­щий»), Хроар («славный воин, славы воин, славу воина (имеющий)»), Эг­тэов (Аги­теов «слуга страха, страх наго­няющий», «острия копья (меча) слуга»), Лейдульф («вол­чий вожак» или «ненавист­ный волк»), Фасти («силь­ный, быст­рый») и Стейнмад («ка­мен­ный чело­век», Стейн­мунд «камня защиту (имею­щий)», Стей­нуд «камня лю­бовь, дар (имею­щий)», что слово-же­лезо) и другие. Некоторые из имен спи­ска могли бы теоре­тически за­нимать не самостоя­тельное место, будучи про­звищами-при­ставками. Есть имена то ли редкие, труднообъ­яснимые, иска­женные, то ли испытав­шие на своем лето­писном облике ка­кое-то для себя чуже­родное влияние, на­пример, Карн, Труан (при жела­нии можно увидеть в нем Траина «упря­мого», Трёнда «жи­теля Тренд­лага в Норве­гии», нечто род­нящее с Труво­ром, Трево). Однослож­ные Гуды (или Годи?) и Фасти также го­дились бы в каче­стве прозвищ, но им как раз имеются за­манчивые парал­лели для отожде­ств­ления в спи­ске знатных русов 945 года, посы­лающих в Царьград своих представи­телей.

Таким образом, отказ от завораживающей магии лето­писных чисел, кото­рые, впрочем, уже давно правильно охарактеризованы как произвольные (где приходится по 33 года правления на «брата», Олега и Игоря) и являются ре­зультатом попытки летописи свести концы с концами, а именно 852 (якобы упоминание руси у греков) и 866 года (860 в реальности) с датами походов Игоря (и видимо Хлгу в первом походе) 941 и 944 го­дов, оставляет приоритет в датировании за архео­логией, кото­рая можно надеяться ещё не исчерпала свой источни­ковый потенциал и позволит уточнить событийную канву начала истории Руси. Подтяги­вание призвания ближе к концу IX века ещё не решает всех династических проблем Рюрико­вичей. Если руководи­тель Руси в начале X Олег, то был ли у него предшествен­ник? Некий отрезок времени между Олегом и погибшем ви­димо достаточно молодым Игорем (оставив как-будто един­ственного сына) довольно про­должителен и здесь мог бы вклиниться ещё какой-ни­будь забытый персонаж – ведь, например, некие племян­ники Игоря - Игорь и Хакон («вы­сокий сын», что Вышата) - известны только по договору с греками. Видимо, несмотря на молодость Игорь был при­знанным лидером в кругу высо­кородных и его права на княжение основывались на какой-то традиции. Некие Во­лодислав и Предслава следуют в списке сразу после пер­вого племянника Игоря и на порядок впереди второго – списку знатных русов словно присущ ка­кой-то местниче­ский принцип формирования. Датирование же похода Олега на Киев 20-30-ми годами X века при всей ка­жущейся привлекательности такого решения ставит во­прос на дого­воре 911 года и имени Олега в нем. Олег уми­рает по лето­писи словно бы завершив главное дело жизни, а дата его смерти в Новгородской летописи как-будто во­обще ничего не объясняет. Летописцев не смущало редко­стное долгожи­тельство самых первых русских князей? Ро­рик Ютландский несмотря на бурную жизнедеятельность сумел прожить долго. Погребенный в камере с гробовищем (редкий ют­ландский, даже скорее южнодатский, теперь гольштинский обряд) в урочище Плакун примерно на ру­беже столетий также умер в очень солидном по средневе­ковым меркам возрасте 60-70-и лет. Все-таки наверное ле­тописное «ре­зюме» о начальной истории Руси оказалась смешанным из разных компонентов, к тому же фольклорно обработанных. Теоретически Игорь мог погибнуть на полю­дье глубоким стариком, оставив единственного сына от од­ной жены (и тоже кстати уже да­леко не молодой по лето­писи), но тогда он повторил стезю своего отца, если бы им оказался Рорик Фризский – или о потомках Рорика просто ничего неиз­вестно. Два похожих случая на одну семью ка­жутся пре­увеличением. Летописные даты смерти Рюрика, рож­дения Игоря и захвата Киева словно бы цепляется за ре­ально возможные сроки жизни Рорика. Как-будто бы ле­тописец кроме важнейшей, судьбоносной для него грече­ской даты похода росов знал что-то и о настоящем Рорике Фризском, пусть под видом Рюрика – изгнание и призвания варягов, и не исключено даже до­мысленное взаимоотношение Рюрика и Аскольда, все вер­тится вокруг оси 860 года. За сим сле­дует огромной провал недосказанности, тянущийся до сле­дующего грече­ского маяка 40-х годов X века, где даже до­говор 911 года иногда вызывает подозрение в своей искус­ственности. Кроме ска­зочного налета на сроках правления Олега и Игоря (он повторяется между константинопольским крещением Ольги и общерусским крещением в летописном 988 году), ПВЛ приписывается стремление ориентироваться на хронологию смен византийских императоров. В условиях таких пись­менных пробелов видимо остается ожидать ар­хеологиче­ских решений.

Пока же позволим себе сколотить гипотезу некой после­довательности смены событий, которая скорее всего ока­жется неверной, хотя бы отчасти, и назовем её «школь­ной». Предположим, что северные племена сговорившись призвали себе в князья родовитого и умудренного опытом и жизнью человека, может даже по родственным каналам, через ободритов. Предположим даже, что он оказался тез­кой Рорика Фризского или был хотя бы датским Инглингом, Скьёлдунгом. Призвание датируем в пределах 80-90-х го­дов, оставляя 60-70-е на совесть русов свеев 838 и 860 годов. Убеленный сединами патриарх приказал долго жить и его место занял некто, ставший главным прототипом Хельги-Вещего. «Наследники» патриарха разбрелись (овый в Полоцке, овый в Ростове, овый в Муроме) обустраивать личные дела. К тому времени в молодом Киеве обосно­вался один из них (или двое), которого Хельги-Олег хитростью выманил и убил. Быть может именно Хельги-Олегу приход на ум сме­лая мысль перенять пальму первенства у каганата в Вос­точной Европе. Возможно у патриарха был и кровный на­следник, на­пример Игорь, раз на этом настаивает лето­пись, да к тому же он Хельги. Ну тогда это тем более не тот же Игорь, что был разорван древлянами. Следует отметить, что Рюрико­вичи успели расплодиться, раз договор назы­вает племян­ников великого князя (патриарх привел с собой род­ствен­ников?). Возможно Хельги из константинополь­ского письма передал Киев Игорю, как это позднее сделает Свя­тослав, но трудно сказать был ли тот же самый Олег Вещий или по­следний умер своей мифологической смертью лет за два­дцать до того. В пространстве между патриархом и му­жем Ольги мог в принципе княжить в Киеве один Ве­щий, но за его спиной появились родственники Игоря и су­щество­вали князья иных земель (Володислав (?), Рагнвальд позд­нее в Полоцке). Вяжется ли такой Олег-долгожитель, по­гибший на Каспии (его поражение в письме приукра­шено?), с обра­зом могущественного Роса (и он все тот же Хрорик-Рю­рик?)? Во вся­ком случае, зазор для ста­нов­ления его ле­генды уменьша­ется. Имя Олега станет попу­лярным – «На­полеон» своего времени. Имя же Рюрика све­дено в на­рица­тельные, переведено или калькировано, словно бы та­буи­ровано, если патриарх действительно звался Рюриком.

Повторюсь ещё раз, «ошибкой» летописи была приписка похода русов-свеев 860 года деятельности призванных ва­рягов. Дата призвания в летописи, столь долго лоснящая глаза историкам, абсолютно произвольна, она «высчитана» в соотношении с датой 860 (866) года, события подбиты под последнюю. Они зажаты между ней и упоминанием руси в летописании греческом, датируемом 852 годом, за которым может скрываться 842 – начало правления импе­ратора Михаила и какие-то не сохраненные сообщения (как и о событиях 907-911 годов?) связанные с первым посоль­ством русов в Константинополь в 838 году. Начало Русской земли летопись невольно конструирует из двух начал, рас­тягивая второе за счет первого. Даже Аскольд мог бы не­вольно превратиться в соратника Рюрика. Либо честь свеев приписана ему. Теоретически Аскольд мог возглавить не 860-й, а 907-й поход, но такое решение напрочь отвергает все данные, кроме археологических, а они немы, поэтому от него пока следует воздержаться.

В письменных источниках (без учета летописных извес­тий) хронологическим репером для русов на Киевщине счи­тают известие Раффельштеттенского таможенного устава 904/6 года, где ругам, пребывающим на Дунай из Праги, видимо трудно найти другое правдоподоб­ное объяснение. Хотя бы потому, что и впоследствии киев­ских русов не раз будут называть этим древним именем. (Распространенный в свое время историографический прием: даны-даки, готы-геты-скифы, венгры-гунны и т.п. Греки, к примеру, клас­сифицировали русов как тавро-скифов: живут в Скифии и ведут себя как тавры.) Дата письменного памятника, с од­ной стороны, не противоречит хронологии археологиче­ского начала Киева, а с другой по­зволяет заметить, что русы в таком случае весьма опера­тивно осваивали древние маршруты передвижения через славянские земли и чувст­вовали себя здесь что называется «как дома», ну или хотя бы были гостями. Первые немногочисленные находки араб­ского серебра к западу от бассейна Днепра появляются во втором периоде обращения дирхема (833-900 года), тяго­тея по большей части к его последним десятилетиям. В третьем периоде единственное заметное скопление здесь выявляется между Припятью и Западным Бугом на пути Припять-Буг-Висла – варяго-арабском маршруте, который стал востребован для скандинавов видимо в связи со ста­новлением Киева. Тогда же русы активизируются на Сред­ней Волге, в Булгарии, куда серебро начинает посту­пать из Хорезма, и где за русами в 20-х годах IX века на­блюдает Ибн-Фадлан. Таким образом, Киев замыкает через Краков, Оку и Биляр сообщение от Праги до Хорезма. Можно ска­зать, что на фоне такой активной жиз­недеятель­ности на Киевщине пассаж о первом походе на Царьград не выгля­дит неправдоподобным. Русы как-будто развивают разно­образные торгово-политические связи в разных на­правле­ниях. Может быть игнорируя в то же время каганат, не в пример русам IX столетия, когда важнейшие пути со­еди­няющие Балтику и Халифат пролегали через Дон, Волгу, Днепр, Днестр (?), Нижний Дон и Нижнюю Волгу, Каспий и Восточное Причер­номорье. (Ибн-Хордадбех опи­сывает путь русов по Черному морю, через Саркел-Рохо­васк-Белую вежу и по Нижней Волге, т.е. скорее всего че­рез Днепр – удобнейшее сообщение Балтики с Ближним Востоком, из­вестное даже по древне­греческой «Аргонав­тике» и опробо­ванное скандинавами наверное в первую очередь. Днепр был выгоден в том отношении, что имел прямой выход и к северным мехам. Это стимулировало жизнь по «крюку» из варяг в греки, экономическую базу будущей политической надстройки.) Ведь призванные ва­ряги от­бирают у кагана данни­ков на Левобережье. Воз­можно именно поход такого мас­штаба как описывает лето­пись, инфраструктура его до­пол­нявшая (Багрянородный позднее пишет о покуп­ках ру­сами у славян однодеревок) способст­вовали проч­ному осе­данию русов на Киевщине. Не служит ли хроноло­гия ар­хеологиче­ского на­чала Новгорода с 30-х годов X сто­летия указанием на смену политической обста­новки в связи с пе­ремещением матери городов (се­мантиче­ская калька с гре­ческого «мет­рополия») с Города на Ост­рове в Киев. Новго­родская лето­пись по­чему-то дати­рует смерть Олега-Вещего 922 годом, что также могло бы стать причиной ут­раты ли­дерства Хольм­гарда на севере. Но это из разряда суждений о влия­нии личности (при наличии у неё таланта) на ход ис­тории на её бурных этапах.

Итак, получившаяся картина выглядит более динамич­ной, чем летописная, что как бы соответствует греческому прозвищу русов дромиты «непоседы» от греческого назва­ния быстроходного судна дромон «бегун». (Греки и лати­няне как и все не скупились на прозвища своих соседей, называя русов также по-гречески и rousios «краснокожие» или «ры­жие», что сопоставимо с чуть красноватыми славя­нами у Прокопия Кесарийского.)

Какие-то деревянные строения на Подоле в Киеве, в пойме Почайны («Остановка, Ожидание») датируются кон­цом IX века. Как протекал процесс аккультурации русов и славян здесь в Поднепровье?

Сколько-нибудь значимых культурных останков полян­ского «союза племен» таксономически по летописи равно­значного древлянам, дреговичам, радимичам, северянам и прочим до десятого века на Киевщине пока не вы­явлено. Вероятно ввиду присутствия в Причерноморье мадьяр плот­ное освоение территории Деревского Ополья (да и вообще днепровской лесостепи на Правобережье – мадьяры могли ко­чевать и в бассейне Роси) было обусловлено большими рис­ками. Тем временем уход венгров на запад вызвал неза­медлительный и бурный рост численности населения на Киевщине, но уже под протекторатом новой силы, мгно­венно восполнивший создавшийся политический вакуум в регионе – русов. (Кроме печенегов мадьярам «на нервы могли действовать» «бесцеремонные» попытки русов путе­шествовать на Черное море по своим делам и мадьяры ухо­дят, по­грозив на последок - прошли мимо Киева, как сооб­щает летопись.) Используя к своей выгоде «затишье» (пока пече­неги ещё не успели, что называется, акклиматизиро­ваться, освоить территорию) ме­жду сменой кочевнических орд в степи (ещё в 838 году первое посольство росов в Констан­тинополь видимо не многочисленное по составу не стало воз­вращаться той же дорогой, опасаясь каких-то ди­ких наро­дов), военно-торговая коло­ния русов, рас­поло­жившаяся сначала на Киевских вы­сотах и в Шесто­вице и ориентиро­ванная на сбыт товара в Кон­стантино­поле, соз­дает органи­зацию способную преодоле­вать дикий степной барьер (можно вспомнить какие опас­ности сулили русам Днепров­ские пороги по словам Багря­нородного) и ста­но­вится мощ­ным центром притяжения и экономическим по­средником для земледельче­ских хо­зяйств, разворачи­ваю­щихся в причер­ноземье. Рост числен­ности славян­ского на­селения здесь теперь мог про­исходить и за счет ми­гра­ций в регион. Русы занимают са­мый важный перекре­сток путей в Днепровском бассейне, перекресток имеющий вы­ходы бук­вально на все четыре стороны света. Перекре­сток сколь же выгодный, столь и опасный, да еще в присут­ствии на юге кочевников – по­этому, несмотря на весь свой эко­номиче­ский потен­циал, регион до русов оста­вался поли­ти­чески инертным.

А каков же был этот эконо­мический по­тенциал и как протекал период «первоначаль­ного накопле­ния капитала» в сложившейся ситуации? Судя по имею­щимся источникам самым выгодным и древним ис­точником доходов внешней торговли в условиях ручного производ­ства, кото­рого ко­нечно же не чурались и русы, была рабо­тор­говля. Следую­щим самым востребованным на мировом рынке то­варом из класса европейской «экзотики» была пушнина, особенно самая ценная – приарктическая. (Меховая торговля дала начало видимо не одному народу. Ей обязано развитие с VI века н.э. протокарельской культуры промысловиков меха в Северо-западном и Западном Приладожье. А акцентуация на работорговле могла быть связана с потребностями Ха­лифата.) Когда возможно­сти добычи «легких денег» уменьшались или ис­черпыва­лись, торговля постепенно пе­реориентировалась на иные естественные ресурсы и про­дукцию производства (мед, воск, скот, хлеб, металлы и из­делия из них и т.п.). Судя по тем же письмен­ным и археоло­гическим ис­точникам присваивающей отрас­лью ру­сов в По­днепровье, позволив­шей им быстро «под­няться», стали дань и полюдье, вытре­бованные «по их за­думке» с как можно максимально боль­шего количества данников. В самом деле, продать всех Днепровских сла­вян в рабство русы не смогли бы, не хва­тило бы сил. Их пред­шествен­ники, некие варяги, предпочи­тавшие быть мо­жет именно такой неслож­ный путь накопле­ния капи­тала или злоупот­ребили им (по летописи они также собирали дань, но чем-то в итоге, чрезмерным аппе­титом или пове­дением видимо настроили против себя свое сла­вяно-чуд­ское окру­жение), были в конце концов из­гнаны. Дально­видная же по­литика не об­ременительных, но ста­бильных даней и по­лю­дья ме­хами и сельскохозяйствен­ными продук­тами (и воз­ложи на ны дань легку) обеспечи­вала более долгосрочные перспек­тивы от­носи­тельно мир­ного прожи­вания (вспомним лето­писные слова Олега, ска­занные при переимании им данни­ков у Ха­зарского кага­ната, – аз им противен, а вам нечему) и более того имела шансы при со­хранении тенден­ции вза­имной ин­теграции эксплуа­тато­ров и эксплуатируе­мых пе­рерасти в нормаль­ную форму внутри­племенных, внутри­кровных взаимоот­но­шений князя, обще­ственной элиты с собственным родом-племе­нем, когда по­ход в Кос­тантино­поль становится не экономи­ческим бази­сом общего­сударст­венного мас­штаба, а част­ным делом от­дельных представи­телей об­ще­ства, тогда как экономиче­ские инте­ресы знати (теперь го­род­ского пат­ри­циата) пере­направля­ются на ещё более отдаленных и менее развитых соседей (ла­потников) и интенси­фикацию производства внутри сло­жив­шейся тер­ритории (средства со временем вкладываются в приобрете­ние зе­мельных уго­дий).

Собственно говоря, не­большая по численности группа, какая бы воинственная она не была, не могла не искать союзников на новом месте – интеграция с какой-то частью автохтонов была её жиз­ненно необходима, чтобы уже затем навязать свою волю другим частям. Мирное инкорпориро­вание пришельцев в местную этногеографическую струк­туру (этнографические различия восточнославянских «сою­зов племен» просматриваются сквозь границы древнерус­ских волостей) облегчало задачу создания глобального кольца полюдья – этого политического уровня «общения». Угаданная группой ру­сов экономическая по­тенция Киев­щины, как удобного места аккумуляции обще­восточносла­вянского «валового продукта» («излишек производства» - по щелягу (шиллингу) или по беле и веверице с дыма) требо­вала к реализации такого плана проведения осторож­ной поли­тики по отношению к местному насе­лению, кото­рое в свою оче­редь ничуть не стеснялось отве­чать не чрез­мерные за­просы. Большим пре­имуществом по­ло­жения ру­сов было то, что они имели сме­лость обосно­ваться на полу пустынном перекрестке и сформировали здесь прак­тически свою соб­ственную сла­вянскую общину наново, но уже не племя, а на следующем витке социально-экономи­ческого разви­тия город-государ­ство, полис. На се­вере, в Поильме­нье, где ту же выгодную соци­ально-эконо­мическую и поли­тическую нишу удержи­вала за собой домо­рощенная сло­венская ро­довая знать у русов та­ких шансов возможно и не было бы (приме­чательна может быть в этой связи даже фраза лето­писи о новгород­цах от рода варяж­ска, находя­щаяся в про­тиворе­чии во вся­ком случае с орто­доксально славянскими архео­логическими пластами Новго­рода, без выраженной «скандинавской вуали»). Политические притя­зания русов утвердили их имя над всеми прочими, оно все­цело запол­нило и обозначило сферу никем прежде с таким успехом не востребованную. Новгородская же полития, имея общие ис­токи с Русской (се­верные и южные ворота главной восточ­носла­вянской маги­страли), сохранила с ней прочную тради­цион­ную связь. Но наверное дань и полюдье были не единственными средст­вами единения восточных славян. Согласно летописи в первом же военном походе киевских русов на Константино­поль (через девять лет по летописи спустя перекочевки по­следней орды венгров) за политиче­ским признанием и вы­купом, выгодными усло­виями тор­говли русы увлекают за собой чуть ли не все вос­точ­нославянские племена.

Стратегические преимущества Киевщины позволили ру­сам стать возможно лидерами в экономической, урбанисти­ческой гонке общевосточносла­вянского масштаба (напри­мер, слои раннего Пскова, как-будто не уступают в древно­сти киевским или даже старше, а Новгород являлся полити­ческим приемником русского Хольмгарда-Города на ост­рове-Городища – «перенос го­рода» здесь состоялся на сто лет раньше чем в других зем­лях при вокняжении сыновей Владимира), но что важнее, поставить под свой контроль, направить в выгодное для себя русло, а где-то подстегнуть идентичные процессы у восточнославянских племен.

Полянские общины в Ополье могли существовать и до русов, но даже небольшой участок По­днепровья изна­чально «оккупирован­ный» русами навер­ное с одной сто­роны, с северной, с лихвой перекрывал тер­риторию полян, а с другой мог и не совпадать с ней полно­стью. Хотя сла­вянское присут­ствие в бассейне Роси и вос­точнее Трубежа на Левобере­жье невыразительно видимо из-за по­стоянной потенциаль­ной угрозы со стороны мадьяр (по чье-то вине в 20-30-х годах IX века затухают опорные памят­ники волын­цевской культуры на Левобере­жье, посе­ление на Староки­евской горе), а за­тем печенегов – на про­тяже­нии IX-X ве­ков лесо­степь опустевает, стано­виться об­ластью «риско­ванного земледелия» (тут можно вспомнить и сооб­щение летописи о пересе­лении угличей из поречья Днепра на за­пад, за Южный Буг). Какую-либо ком­пактную террито­рию прожи­вания славян, которую можно было бы припи­сать по­лянам, выде­лить в лесостепи трудно, известные ар­хеологи­чески уча­стки днеп­ровской поймы на притоках и кое-где по тече­нию Днепру здесь могли занимать уг­личи-уличи. (Только с XI века аб­рис Роси дублируется час­той цепочкой из горо­дов – вплоть до наше­ствия Русь, не­смотря на имев­ший ме­сто пе­реселен­ческий выброс на се­веро-вос­ток, шаг за ша­гом расширяла терри­торию в степь, особенно на Ле­вобере­жье с её реч­ными «валами» и раньше заселен­ными северя­нами ромен­ской культуры, притягивающейся к гра­ницам салтовской.) Прослеживаемая археологиче­ски по­лянско-рус­ская по со­держанию, сельско-городская по форме (гнезда из городищ и примыкающих к ним селищ) колони­зация в середине X века осваивала об­ласть Поднеп­ровья от устья Сожа до ли­ний Стугны и Тру­бежа, имея стремление к рас­ширению на Правобережье по лини лесо­степного водо­раз­дела на запад в Европу, вверх по Десне через рубеж Снова, по Припяти (город варяга Туры), вниз по Днепру (Витичев, упоминае­мый Константином Багряно­родным), об­волакивая древлян, волынян, радимичей, се­ве­рян. Таким образом, то­пография поселений древнерус­ской культуры и культур славянских «племенных союзов» не­одинакова. Вторые обычно сто­ро­нились приседать вплот­ную к крупным речным, транс­кон­тинентальным магистра­лям (кроме угличей с их вероятными антскими в том числе корнями) – древнерусская росла, на­рас­тала на них.

Полян­ский патрициат рус­ского проис­хождения второго и возможно третьего поколе­ния сохра­нял свою культурную самобыт­ность и вероятно ему даже прихо­дилось придержи­ваться двуязы­чия (русские на­звания днепровских порогов в сла­вянском произношении у Багря­нородного) в условиях по­стоянного притока сканди­навов, желающих обогатиться в военных и торговых похо­дах на южные моря. Большая часть этих «предпринимате­лей» воз­вращалась, завершив свои дела, на родину, а ки­евская знать для сторонних на­блюдателей растворялась в этой массе русов. Основная масса сканди­навских археоло­гиче­ских находок на Русской равнине и пик притока араб­ского серебра на Балтику дати­руется ак­куратно концом IX – началом XI веков с максиму­мом между походами времен Игоря и Святослава. После ги­бели по­следнего про­исходит уверенный спад числа арте­фактов скандинавского присут­ствия на Востоке и по­тока дирхемов на Запад – придне­провское славянское го­судар­ство Русь в основном монопо­лизирует отношения с Вос­то­ком. Русское название славя­ноязычной приднепровской полянской знати стано­вится традиционным, обобществля­ется, соотносится с зем­ско-го­родской структурой, город­ским образом жизни в сколочен­ной русами первого поколе­ния террито­рии. Эта тенденция про­слежива­ется уже у Баг­рянородного – у него все русы вы­ходят из Киева на полю­дье, но и Внут­ренняя, и Внешняя Русь (Нов­городчина) – это вся об­ласть из автоном­ных «союзов пле­мен», охваченных кольцом сбора дани. Русский край в перечне «Русской Правды» Ярослава может отождествляется с политико-ад­минист­ративной и го­родской профессиональной деятельно­стью и занятиями, отделя­ясь от сло­ве­нина как сельского жителя, общинника, «граж­данского гражданина» изгоем, челове­ком вне какой-либо общины. Когда же этнические русь-русские уже про­живали в По­днеп­ровье, само­бытная Новгородская государ­ственность, новго­родцы «про­исхо­дили» по мысли новго­родских литераторов от рода варяж­ска, как и госу­дарст­венность Руси, а потерявший со време­нем актуальность со­ционим русин в пра­вовом тексте (то же словообра­зование, что в словенин, горожа­нин, селянин, и т.п.) в конце концов подменился горожанином. Воз­можно, в бас­сейне Ладоги существовали анклавы сплошь или плотно населенные скандинавами и практи­кующие кроме того са­мообеспече­ние сельхозпродуктами, но по большому счету русов-скан­динавов на Аустрвеге, в Гарда­рики притягивали иные инте­ресы. В итоге, в Поднеп­ровье имя собственное организа­торской группы пе­рено­сится на соз­данную ею ор­ганиза­цию, даже процесс-опера­цию, осво­ен­ную землю, за­крепля­ется за ней – прин­цип ап­робирован­ный в истории планеты многажды раз. В том числе не так далеко, у болгар на Ду­нае. В среде вос­точных славян тюрки-болгары видимо так и не создали проч­ного цивили­зованного территориаль­ного объединения, ог­рани­чиваясь быть может больше ме­тодами удаленного про­тек­тората (что впоследствии будет практи­ковать Орда), хотя их присутст­вие и в хазарское время, и очевидно пре­жде ха­зар в орбите восточнославян­ских куль­тур неоспо­римо под­тверждается вкладом в древ­нерусскую социаль­ную лексику термином боляре (от­куда затем бояре) – у славян «общест­венные, общинные ли­деры», мелкие «князья» представляющие т.н. «малые пле­мена» или вообще восточнославянские «князья», если до­пускать версию о весьма позднем, в процессе начального становления Руси времени укоренения на востоке, в По­днепровье изна­чально западнославянского слова князь, по­теснившего и конунга и кагана (посредством династических связей с Моравией, Чехией, например), может быть кня­жьё, сопоставимое со скандинавскими хавдингами. Таким обра­зом, условно-схема­тично эво­люцию русского се­манти­че­ского поля можно предста­вить как «иноземцы-нор­манны» > социально-по­литиче­ская лексика > «земля в Поднепро­вье, её культура и эт­нос».

Судя по-всему, у скандинавов, посещающих Восточную Европу не было проблем с восприятием финско-славянской транскрипции своего прозвания – русь – производного от скандинавского ruþ «поход на веслах» (от древнесканди­навского роа «грести») и служащего здесь на Востоке смы­словым эквивалентом имени норманнов на Западе. В том числе и у тех, кто вознамеривался пускать прочные корни на Востоке. Не было таких проблем наверное у свеев 838 года и как-будто у участников посольства 911 года. Есте­ственно также предпочтение на речной сети «похода на веслах» походу под парусом. Степень важности таких фак­торий как древнейшая Ладога, объясняется происходившей здесь видимо сменой судов с морской осадкой на речные плоскодонки. Если предположить, что хотя бы в какой-то мере то помогало ассимиляции слова скандинавами или полянами и другими славянами можно указать на чисто фо­нетическое подобие, омонимию слова русь к богатому на семантические и фонетическое вариации в различных ин­доевропейских группах полю производному от индоевро­пейских (o)rewe, rū- «двигаться, гнаться, вырываться», «валить, наваливать»: славянским рух «движение», русло «речной лог», руст «сильное течение», ручей, рысь «бег», рунить, швед­скому рус «вырываться, спешить», литовскому русети «течь» и известному ряду гидронимов производному от данной корневой основы в балтских языках, типа Русна, Руса, Руско. Ту же основу можно предполагать в назва­ниях типа Рось (летописная древнерусская Рса, где славян­ская редукция корневой гласной допускает древнее краткое ), Рша и подобных. Кстати, корень в названии области Руст­ринген восточной Фризии, служившей некоторое время ле­ном Ро­рику, имеет видимо такое же происхождение. Другой се­мантически то­ждественный индоевропейский куст дал в славянском про­изводные рай («поток», если это не из дру­гого семантиче­ского поля - «шум, гомон, гогот»), рой, ро­нить, роса. Надо при этом отметить, что у славян данное нарицательное мно­гообразие не по­служило образова­нию топонимии (хотя Ручей мог иногда не иметь названия). В частно­сти в наследство славянам доста­лось и название Ръси. Хотя для неё можно пробовать искать и дру­гие индо­евро­пейские этимологии и значения - «Медве­дица», «Конка» (герм. hors, слав. орь и др.), «Красная» (как в сла­вянском русый от руда) и пр.. Пожалуй, онома­стическая специфика восточ­ноевропейской «Нормандии» состоит в её большей степени аккультурации на восточно­славянской почве, чем у запад­ноевропейских аналогов, воспроизводя­щих широкоупотре­бительное норманны (Нор­вегия в самой Скандинавии). Скандинавский узкопрофес­сиональный тер­мин roþ-ruþ (ве­роятно, прежде всего вос­точноскандинав­ский, где обнару­живает себя в топонимике и эпиграфике) не адекватен об­ретенному новому смыслу на Востоке (где также в течение двух-трех столетий испытал существенные трансформа­ции), словно поддерживаемому, «выправлен­ному» родст­венной и по значению, и внешне индоевропей­ской лекси­кой до ощущения славофонии. Ка­ковое ощуще­ние неодно­кратно толкало изыскателей на со­поставление руси с об­щеиндоевропейским рудс-рус «крас­ным» (с иден­тичной этапностью, но разной по групповой скоростью), прасла­вянским рус- «движением», даже ин­доиранским «бе­лым» и другими, ещё более экстравагант­ными омонимами. (Приме­чательно может быть, что славяне словно бы вос­приняли при­бал­тийско-финский вариант с корневой глас­ной -у-, а не -о-, типа эстонского rootsi, так что ника­кая типа рось, упаси бог,  не из­вестна русской книжности, а греческую Росию привозит на русский Север впервые Со­фья Палеолог.)

Если для временно пребывающих на Востоке скандина­вов и только здесь славянское русь могло играть роль вто­рого имени по­сле племен­ного, дублируя их собственные профессиона­лизмы типа roþs, roþsmadr, roþsman, roþskarl, то для прочно осевших славянизм становился все более ак­туаль­ным. Как заманчиво тут про­вести сравнение герман­ской лексики с летописным обо­ротом мы от рода русского карлы… - этого казалось бы загадочного места, «ложки дегтя в бочке меда» всей норманской кон­цепции, слегка смущающим её общую закон­ченность. Пришло ли уже время для такого «признания», язык дого­вора начала X века, что стояло в оригинальном тексте и что перевел лето­пи­сец, если имел место перевод? Ведь если понимать текст буквально, придется допустить бытие некоего рода-пле­мени, прямо-таки переселившегося вместе с Рюриком на Восток. Или анахронистическая формулировка летописи за­слоняет какую-то историческую реаль. Т.е. речь ведется о возможности су­ществования за­писей в каком-либо виде оригинальных германских имен собственных, нарицатель­ных, фраз или и того больше, спо­собных стать источником устной традиции и летописи. Сле­дует однако оговориться, что принадлежность большей части прибыв­ших на двух, трех, больше кораблях одному «роду» не спо­собна внести какие-то существенные измене­ния в общую схему теории, поскольку с одной стороны эти­мология сла­вянского слова очень неплохо вписывается в этнокультур­ный контекст вос­точной части Балтийского бас­сейна, фор­мировавшийся здесь не одну сотню лет до при­звания. А даже если допус­тить полу фантастическую воз­можность омонимии какого-то племенного названия или местности слову русь, придется принять и то обстоятель­ство, что сла­вофоним (мало похо­жий на какие-либо заграничные прообразы кроме суоми-ями-карель­ского ruotsi) закрыл своей огромной тенью, впи­тал какие-либо другие варианты. (Ну к примеру, сообщение епископа Адальберта, побывавшего с ви­зитом в Киеве, об Ольге - ко­ролеве ругов - носит по оценке филологов при­знаки аутоп­сии. Но максимум что мог дать древний герман­ский этноним на сла­вянской почве X века – это рузи. К тому же англи­чане в начале XI века по­чему-то считали, что русь назва­ние более правильное, чем руги.)

Кажется, было бы естественно представить существова­ние славянского текста договора. Скандинавы, хотя бы не­которые из них могли понимать и изъясняться по-славян­ски, с арабами они общались посредством славянских ра­бов. Славянский пересказ снимал бы проблему анахро­низма фразы, он выглядел бы также как и спустя двести лет. С другой стороны, в списке очень может быть нет ни одного славянского имени. Словянообразность некоторых имен (Карн, Стемид) могла быть плодом фонетической ас­симиляции. Мы не имеем эпиграфических кириллических или глаголических данных столь раннего времени на тер­ритории Руси – и вдруг текст договора. (А в Галиче XII века существует запись на пряслице устаревшим футарком IX века.) С тем же успехом скандинавы могли бы использовать для своих нужд грекоязычный текст, т.е. запись о «гребной команде» составлявшей послов вначале была сделана по-гречески или другом литературном языке того времени? Но проблема все-таки остается.

Так и ос­таются туманными по­буждения несколько не­ожиданного при наших представле­ниях именования древ­лян герман­цами (неужели диплома­тический сарказм?) в ис­тории Льва Диакона или утвержде­ния двух грече­ских хро­нистов о франкском происхождении росов. Если франкское проис­хождение русов было ими са­мими несколько преуве­личено, «приукрашено» (ну разве что кто-то из них мог бы ро­диться на территории западной империи, хотя в общем все же это настораживает и под­тал­кивает к историям франк­ских «приключений» того же Ро­рика Фризского), как пред­полагают в окружении кня­гини или самой Ольгой, тя­готею­щей к христианству или уже христианки, с целью за­ключе­ния брачного союза её сына с порфирородной, то может поимено­вания германцами или ругами заключают в себе более на­дежную, пускай симво­лическую ссылку на некоторые об­стоятельства? Следует от­метить и то, что ле­тописная тради­ция, хорошо знакомая с греческой хрони­кальной, как-будто игнорирует греческих франков (сказы­вался ли тут церков­ный раскол?), вероятно полагая их не­доразумением вместо правильных варягов, появляющихся в греческой литера­туре с XI века. И видимо русь тогда же ничего не подозре­вает о своем франкском происхождении. Может и Хитрая Ольга тоже больше заблу­ждалась, а не хитрила (если речь шла о происхождении патриарха-осно­вателя). Примеча­тельно, что единственной наследницей киевского стола ос­тается княгиня (пуст даже она и про­явила оперативно свои незаурядные способности) с мало­летним княжичем. Либо её положение и статус были очень прочными, а древлянам вскружил голову неожидан­ный ус­пех, либо не нашлось равноправных претендентов, даже среди Инглингов. Можно отметить сильную позицию воевод Олега (?), Свенельда, Добрыни, чем-то напоминаю­щую ста­тус шада в каганате, столоблюстителей. Других на­дежных данных о франкском прошлом русов или уж скорее их элиты не имеется, хотя тема и достойна разработки. Впро­чем, германцами после Льва Диакона было принято назы­вать в Византии французов, одних из самых заметных представителей Запада, наследующих древним франкам и западное, на германской стороне расположение древлян относительно русов могло бы стать удачным поводом для словоупотребления. Но надо ещё раз подчеркнуть первосте­пенную важность явле­ния финско-славянской ин­терпрета­ции и ассимиляции ка­ких-либо суперстратных включений, органичного явления на этнографическом фоне Восточной Балтики – русь (руотси), корсь (курши), ливь (лииви), чудь (тиуди), водь (ваддя), сумь (суоми), ямь (яэми), весь (бепся).

Когда кон­тингент скандинавов на Востоке пошел на убыль, а полян­ские пат­риции ассимили­ровались (напри­мер, имена детей или сына Све­нельда или скорее Свентельда («силой власт­вую­щий») – Мстиша и Лют – зву­чат вполне по-славян­ски, хотя последнее вполне могло бы быть оче­редной каль­кой с характерных для континентальных гер­манцев имени или имен на Хлют-, Хлюд- «громкий, слав­ный», или на Лиут- «народный»), Поднепро­вье уже прочно при­своило слово русь, а за скан­динавами в свою очередь у славян, и на Руси прежде всего, в этниче­ском смысле за­крепился их же соб­ствен­ный социо­ним ва­ряги («товарищи, союзники» > «скандинавские то­варищи» > «скандинавы»). Что бы не видели со стороны по при­вычке ещё IX века греки, другие ев­ропейцы (Лиут­пранд Кремонский, напри­мер) и арабы, жи­тели прид­непров­ской «Нормандии», по­ляне или нет уже в X веке сознавали себя рускими людьми, ру­синами в смысле своей, мы бы сказали, гражданской принадлежно­сти. У своих ис­токов текст «Рус­ской правды» очевидно вкладывает в слово русин соци­ально-правовую, профес­сиональную со­держательность («особая категория граждан как субъект правовых отноше­ний»), обладая впро­чем в то же время и задат­ками амбива­лентно­сти, син­кре­тичности (впоследствии русин является сино­нимом этниче­ского рус­ского). Ведь со­ци­ально-правовые понятия тут формируются посредством эт­ногене­тиче­ских, родовых, (ко­торыми не пе­реставал опери­ровать лето­писец) юриди­чески интерпрети­руемых, поэтому и русин, и слове­нин спо­собны восприни­маться уже в Правде Ярослава как «граж­дане» конкретных земель, воло­щане, «граждане Киева, Новго­рода». Какие-то поляне, жи­тели «ополья-пустоши» (в об­щем-то синони­мичные ля­хам, лендзянам) могли существо­вать в Поднеп­ровье и до русов, но уже к началу XI века слово русь всту­пило в кон­куренцию за сферу этнической самоидентифика­ции со сло­вом поляне, также по природе своей социально-политиче­ского харак­тера (общность с гео­графической при­вязкой). Уже где-то при Игоре, Ольге и Свя­тославе на виду сложив­шейся ран­непо­литиче­ской сис­темы (вспомним её описание у Баг­ряно­род­ного и Ольгины уроки в лето­писи) русь внутри Вос­точ­ной Европы не могла оста­ваться назва­нием замор­ских ви­кин­гов. Поя­вившаяся при визан­тийском дворе при со­вре­мен­никах Вла­димира свита тело­хранителей из сканди­навов на­зыва­ется вэрин­гами, без сла­вянской ог­ласовки. Ко време­нам Нестора жи­тели уже поли­тически разделен­ной Руси-Русской земли Олега Ве­щего—Владимира Красно Сол­нышко не одним по­коле­нием тому назад воспри­ни­мали имя русь как свое соб­ствен­ное, мы бы ска­зали, этни­ческое. По­мимо этого бы­то­вало ви­димо какое-то время и социальное на­полнение тер­мина русь равно­знач­ное сла­вянскому дру­жина, войско, как ре­ликт унасле­до­ванный от процессов по­людья и похо­дов за добы­чей к со­седям, на моря, перехо­дящее наверное в об­ласть книж­ной словесно­сти, высокого стиля.

Итак, обстоятельства возникновения этнонимов бывают очень разными, необычными. Прозвание польских русинов лемками происходит от характерного диалектизма их языка – частицы лем «лишь, только». Со временем такие про­звища традиционализируются, начинают воспринимаются своими собственными, дополнительными, а когда-нибудь и более актуальными (народная этимология во все времена была способна полностью замещать историческую, а в бес­письменной древности даже может и того чаще). Или, ска­жем, на форму германских вендов-вин­дов «славян» кроме имени венетов-венедов могла повлиять и германское вент-/винд- «ветер» и «кривой», что отсылает нас к имени лето­писных кривичей. Наверное во весь X век, а где-то может и позднее для многих восточных славян русы оставались чу­жаками, в лучшем случае ябетниками «взыскателями дани», даже если они сносно говорили по-славянски и проживали в Киеве, так что применять к ним имена славяне могли разной степени толерантности, вплоть при желании до греческих «рыжих непосед». То есть утвер­ждению слова Русь могло бы со­путствовать существование некоторых омони­мов обозна­чающих то же самое или какие-то отдель­ные ас­пекты дан­ного исторического явления. Но важно просле­дить развитие экономических предпосылок и форми­рование политической надстройки, в границах кото­рой различные этнические ин­гредиенты сплавлялись в не­что новое, новый этнос. Эконо­мические предпосылки рус­ского явления фор­мировались с тех пор как германцы в по­иске меховых денег для торговли с Римом осваивали вос­точные берега Балтики и шли дальше вглубь материка. Здесь скан­динавская про­фессио­нальная терминология (от праиндоев­ропейского er-/ere-/re- «двигаться») стала осно­вой возник­но­вения в при­балтий­ско-финских языках вариа­ций обозна­че­ния жи­телей запад­ных берегов Балтики. В свое время са­мый име­нитый анти­норманист из когда либо известных, вы­дающийся фи­лолог-славист Олег Николаевич Трубачев, не удовлетво­ря­ясь своим гипотетическим индоа­рийским russ- (двойной фрикатив или африкатта необхо­дима для получе­ния к X веку славян­ского русь, поскольку давно замусолен­ное иранское рокс-рукс «белый» (этимоло­гический эквива­лент славянского луч, луна, лыко) для этих целей лингвис­тиче­ски не состоя­тельно) на Юге Вос­точной Европы, пред­лагал «обходной маневр» об­разо­вания фин­ского ruotsi че­рез ги­потетические индоарий­ско-фин­ские контакты в Среднем Поволжье. Но трудно быть может найти столь же внутренне непротиворе­чивую, цель­ную, об­ла­дающим таким доказа­тельным фон­дом фак­тов в среде про­блематики по­добного рода теорию как «норманн­ская» кон­цепция «про­исхожде­ния Руси». Уже по­жа­луй Ка­рамзин, как бы не отно­ситься к идеологическим преду­беж­дениям этого полу лето­писца, полу профессио­нального ис­торика, свел воедино комплекс ключевых фак­тов, положе­ний тео­рии, о которых как о скалу вроде бы должны были разби­ваться лю­бые контрар­гументы создан­ные чьим-либо вооб­раже­нием, даже вооб­ражением такого знающего лин­гвиста как Трубачев. В дальнейшем фактоло­гическая база теории лишь умножа­лась по мере освоения зарубежной и отечест­венной наукой ранее не известных письменных ис­точников. Тем временем, росомойны у Иордана при более вниматель­ном прочтении готской литературы оказались «дворовыми людьми», до­русские русские хелан­дии греческих источни­ков «крас­ными», русские письмена в Крыму сирийскими, а могучий, но физически нескладный народ Hros из сирий­ского источ­ника посреди таких же пер­сонажей-монстров - греческими heros или именем фракийского бога. Т.е. никаких этнологи­ческих имен на рус- и рос- (а такие корни у славян к тому же кажется не могут быть од­нокоренными) на Юге Восточ­ной Европы и тем более у сла­вян до IX века, несмотря ни на какие индо-иранские или любые другие потенции (на­пример, вероят­ность перехода кс- в скифском языке в с-), не обнаружено и вряд ли уже будет, а если бы и нашлись, в условиях уст­ного существо­вания в языках склонных к пе­реселениям обществ они были бы подвержены изменениям, как и лю­бые другие слова в соответствии с лингвистиче­скими зако­нами тем сильнее, чем оказались бы древнее. (Так что по­иски Руси где-нибудь в палеолите – это что-то сродни «ске­лету Алек­сандра Сергеевича Пушкина в дет­стве», а искать сле­дует нечто из чего можно получить из­вестный лингвис­тиче­ский результат.) В итоге, против не­скольких пря­мых, «чер­ным по белому» указаний источни­ков и внуши­тельного ряда ме­нее катего­ричных и косвенных письмен­ных сведе­ний, в ар­се­нале ан­тинорманизма можно привести лишь одно сообще­ние Ибн-Хордадбеха о купцах-русах как виде сла­вян. Од­нако оди­ночество, резко контра­стирующего даже на фоне других арабских же солидных сведений о ру­сах, и контекст пас­сажа не позволяет видеть в нем какой-либо эт­нологиче­ской презумпции. Попадая в Халифат, русы про­плывали через славянские земли, язы­ком переговоров с арабами был сла­вянский. Позднее по тому же маршруту, но с дру­гими гео­графиче­скими подроб­ностями у Ал-Факиха ездят торговать шкур­ками уже только славянские купцы. Вдруг и славяне не си­дели «сложа руки» и пытались соста­вить кон­куренцию ру­сам, на одно­деревках? Но с не мень­шим осно­ванием можно говорить о влиянии одного теста на другой. Фраза Ибн-Хордадбеха способно многое объяснить, но ни­чего не доказывает. (Но не тут то было. «Хроническое не­везение» норманской тео­рии подтверждает ещё раз ту ис­тину, что наука в России, научное знание и мышление, эта за­морская диковинка су­ществует в виде как бы замкну­той прослойки обществен­ного сознания, «хобби» Петра I, Ло­моносова, Лобачев­ского или Вавилова, не влияющей на общий «здра­вый смысл» системы социально-экономических отно­шений, мировос­приятие и менталитет населения. В конце концов, Россия, как бы под­тверждая скрытый смысл своего имени, умудри­лась прогло­тить и переварить учение К.Маркса, придуман­ное и пред­назначенное им для самых развитых, капитали­стических обществ. Сказалась, отли­чающее Рос­сию от дру­гих таких же, но белее удаленных «азиатских» цивилиза­ций, приспо­собление мимикрировать под европей­ского со­седа.) Архео­логия со своей стороны от­крыла и ещё должно быть не ис­черпала фонд артефактов единогласно вторя­щих, как бы не хотелось кому-то обрат­ного, письмен­ным свидетельствам.

Русская полития формировалась изна­чально как иерар­хия племен, племенных союзов, их данниче­ских обяза­тельств и получила название (политоним) по имени глав­ного рода (этноса). На этом фундаменте X века возникли по­лисные организмы, города-государства в их специфиче­ском древнерусском облике. Древнерусское культурное про­странство, несмотря на рост независимости растущего числа городов, все же обладала некой политической цель­ностью основанной на традиции и была, во-первых, двусос­тавной (а на некотором этапе и тройственной, вкупе с По­лоцком с его отдельной ветвью рода Рюриковичей, ибо кня­зья – обя­зательный традиционный атрибут по представле­ниям того времени полноценной и самостоятельной земли-волости), состояла из Киевской и сателлитной Новго­род­ской (Словен­ской, населенной словенами, словени­нами). Киевская в свою очередь имела ещё более сложную струк­туру. Истори­ческое ядро её занимала полития X-XI веков - Русьская земля – распавшаяся на три части по смерти Яро­слава (и на две ещё раньше – по смерти Владимира Свято­славича), поскольку славянская общинно-градская модель об­щежития никак не терпела сосуществования трех круп­ных горо­дов, разделенных двумя большими реками (Новго­роду дольше удалось удерживать при себе свой пригород Псков). Го­рожане и граждане-гражане, включая сельских жителей, людие Русской земли – русские люди (тот же принцип сло­вообра­зования что в englishmen) или русины – посте­пенно реали­зовали возможность отождествить себя, свою этнич­ность с именем, положившим начало их политии – именем русь (А словен­ский язык и русский одно есть, от варяг бо прозва­шася русь, а прежде беша словене, аще и поляне звахуся но словенская речь бе…). Уже эта этнич­ность объе­диняла три приднепровских волости. Ранняя ки­евская по­лития пе­ре­кроила границы древних восточносла­вянских земель (что заметно для бассейна Днепра, где имеются письменные или археологические данные и о мо­ментах на­сильственного подчинения Киеву древлян, ради­мичей, се­верян), до­го­род­ских или раннегородских («горо­дищен­ских»), стиму­лируя кроме трех приднепровских фор­миро­вание еще не­сколько дочерних полисов («перенос го­родов» тут можно сравнить с основанием колоний, хотя на­верно сыграло свою роль и об­стоятельство смены веры), где стали складываться свои по­зе­мель­ные, «гражданско-этни­ческие» представления га­ли­чан, во­лынян, полочан, смолян и других. Над этим поме­ст­ными представле­ниями, включая до неко­торой степени и новго­родцев, су­щество­вало пред­ставление о принадлежно­сти к русскости как по­литической, конфес­сиональной и куль­турно-языко­вой общ­ности. По­следняя грань стала пло­дом унификации черт ма­териаль­ной куль­туры и языка санкцио­нированной в преде­лах Ки­евской по­литической системы, унификации ко­торая навер­ное сна­чала завершила форми­рование восточ­носла­вян­ского един­ства (которое без нали­чия письменных под­твер­ждений яв­ляется больше от­носи­тельно условным), а потом превра­тила его в древне­рус­ское. Запущенный Кие­вом по­литиче­ский процесс инте­гра­ции заново перемешал и стан­дартизи­ровал культурно-язы­ковое бытие так называе­мых восточ­ных славян, преду­гадав процессы, наблюдав­шиеся у за­падных и южных (где-то та­кое древнерусское рус­ское са­мосознание типологиче­ски близко эллинскому, эл­ладиче­скому). Самоопределение вос­точных славян не знакомое с современными катего­риями гражданственности и этнично­сти знало деление на кровное и некровное (тер­ритори­ально-политическое, граж­данское), словенское (славян­ское) и русское. Кровным рус­ское само­сознание яв­лялось главным образом для жителей Русской земли. Только еди­ножды и видимо в их отношении, в «Слове о полку Иго­реве» за­фиксировано употребление па­троними­ческого суффикса, в термине фамильярно-поэтического характера русичи (в характерной си­туа­ции за­граничного похода, когда кровнородственные чув­ства обо­стряются) – в ПВЛ суффикс употреблен в этнологическом ключе (поляне – свои, а вятичи и радимичиляхи), но и в дальнейшем не известен в книжности по отношению к русским и даже в «Задонщине», в чем-то подражающей «Слову», русичи за­менены более «официальным» рускии сынове. Для прочих восточных славян рус­ское (рус(ь)кое в оригинале) было сино­нимом, вторым име­нем, по­теснив сла­вян­скую эт­нич­ность повсеме­стно на зад­ний план уже после то­тального уничто­жения, обрушивше­гося на Среднее По­днеп­ровье и возник­новения польских, литов­ских и татар­ских протекто­ратов, поделив­ших древне­рус­ское политиче­ское простран­ство. Надо ду­мать, все и без того двигалось в том же на­правле­нии – в чем-то повто­рялся процесс обрусе­ния полян, носи­телей русско-полянской ар­хеологической культуры в По­днеп­ровье, подстегнутый по­сле исчезновения политиче­ской русской целостной реаль­ности. Но ка­таст­рофа при­близила известный итог этниче­ского об­русе­ния всех вос­точных сла­вян, независимо от их граждан­ской, по­лис­ной принадлеж­ности. Где-то через сто лет после наше­ствия новгородцы уже не отделяют себя от Руси, пред­став­ляя себя её частью.

В связи со всем выше изложенным лето­писный сю­жет о полянской дани хазарам мечами можно по­нимать мифо-по­этическим анахронизмом, формирующим зад­ним числом причины и пред­посылки будущего взлета и побед полян (яже ныне за­вомая русь).

 



Опубликовано: 19/05/2015 - 17:02

КОММЕНТАРИИ: 0  


Обсуждение доступно только зарегистрированным участникам.